Томас поднял голову, чтобы взглянуть на Папу. Иннокентий IV, уже три года как Папа, был стариком с поредевшими волосами, вытянутым лицом и трясущимися руками.

Он был одет в красный плащ с оторочкой из белого меха и ходил слегка согнувшись, как будто у него был поврежден позвоночник. Он приволакивал левую ногу, но его голос был достаточно звучным.

— Ты проделал хорошую работу, сын мой, — сказал он итальянцу, — превосходную! Надо же, эти облака выглядят более реальными, чем настоящие!

— Все во славу Господа, — пробормотал Джакомо, — и чтобы прославить вас, ваше святейшество.

— И ради твоей собственной славы, сын мой, — отозвался Папа, сделав неясный жест благословения в сторону двух помощников. — А ты тоже художник, сын мой? — спросил он Томаса.

— Я солдат, ваше святейшество, — ответил тот.

— Откуда?

— Из Нормандии, ваше святейшество.

— А! — Иннокентий казался довольным. — У тебя есть имя, сын мой?

— Гийом д'Эвек, ваше святейшество.

Один из кардиналов, чья красная ряса плотно обтягивала живот обжоры, быстро отвлекся от рассматривания потолка и бросил такой взгляд, как будто собирался возразить.

Потом он закрыл рот, но продолжал глазеть на Томаса.

— А скажи мне, сын мой, — Иннокентий не заметил реакцию кардинала, — поклялся ли ты в верности англичанам?

— Нет, ваше святейшество.

— А многие норманны это сделали! Но я не должен тебе этого говорить. Я оплакиваю Францию! Слишком многие умерли, и настало время для мира под христианским небом.

Благословляю тебя, Гийом, — он протянул руку, и Томас встал, подошел к нему, снова встал на колени и поцеловал кольцо рыбака, которое Папа носил поверх вышитой перчатки. — Благословляю тебя, — сказал Иннокентий, возлагая руку на обнаженную голову Томаса, — и молюсь за тебя.

— А я буду молиться за вас, ваше святейшество, — сказал Томас, задумавшись о том, не был ли он первым в мире отлученным от церкви человеком, получившим благословение от Папы. — Я буду молиться за ваше долголетие, — он прибавил вежливую фразу.

Рука на его голове задрожала.

— Я старый человек, сын мой, — сказал Папа, и мой врач говорит, что я проживу еще долго. Но врачи лгут, не правда ли?

Он хихикнул.

— Отец Марчан говорит, что его каладрий может сказать, ждет ли меня долгая жизнь, но я скорее поверю своим лживым врачам.

У Томаса перехватило дыхание и внезапно он почувствовал биение своего сердца. Казалось, комната наполнилась холодом, потом дрожь папской руки вернула Томасу дыхание.

— Каладрий, ваше святейшество? — спросил он.

— Птица, которая предсказывает будущее, — ответил Папа, убирая руку с головы Томаса. — Настанет век чудес, когда птицы станут пророками! Разве не так, отец Маршан?

Высокий священник поклонился Папе.

— Ваше святейшество и так творит чудеса.

— О нет! Чудо заключено здесь! В этих фресках! Они превосходны. Поздравляю тебя, сын мой, — обратился Папа к Джакомо.

Томас украдкой бросил взгляд на отца Маршана и увидел худощавого человека со смуглым лицом и глазами, которые, казалось, сверкают, зелеными глазами, наполненными силой и устрашающими, которые внезапно остановились на Томасе, он опустил взгляд, уставившись на туфли Папы с вышитыми на них ключами Святого Петра.

Папа благословил Джакомо, а потом, удовлетворенный тем, как продвигается работа над фресками, похромал к выходу. Свита последовала за ним, вся, кроме жирного кардинала и зеленоглазого священника, которые остались.

Томас был уже готов встать, но кардинал положил тяжелую руку ему на голову и заставил снова опуститься.

— Назови свое имя еще раз, — потребовал он.

— Гийом д'Эвек, ваше преосвященство.

— А я кардинал Бессьер, — сказал человек в красной сутане, держа руку на голове Томаса. — Кардинал Бессьер, архиепископ Ливорно, папский легат при короле Франции Иоанне, которого Господь благословил превыше всех земных монархов, — он помедлил, со всей очевидностью желая, чтобы Томас повторил его последние слова.

— Благослови Господь его величество, — с готовностью отозвался Томас.

— Я слышал, что Гийом д'Эвек умер, — произнес кардинал угрожающим тоном.

— Это был мой кузен, ваше преосвященство.

— Как он умер?

— Чума, — расплывчато произнес Томас. Сир Гийом д'Эвек был его врагом, потом стал другом и умер от чумы, но до этого сражался вместе с Томасом.

— Он дрался за англичан, — сказал кардинал.

— Я тоже об этом слышал, ваше преосвященство, и это позор нашей семьи. Но я почти не знал своего кузена.