Эдди заметил, что я не реалист, а Королева слушала меня с отсутствующим взглядом широко раскрытых глаз. Я все еще пытался разъяснить хиппи, что их сопротивление «организации власти» бессмысленно, что они не причиняют ущерба господствующим классам, а, наоборот, приносят им доход своим «подпольем», как они обычно выражаются. Видные критики буржуазного искусства от Лос-Анджелеса до Западного Берлина писали в своих журналах о хиппи, называя их «подпольем», «субкультурой», «фрейдовским пролетариатом», однако на самом деле хиппи представляют собой всего лишь продукт развития капиталистического общества.

Тысячелетние религии Востока оказывали на хиппи магическое притягательное воздействие. Не ощущая радости бытия, они странствовали из одной страны в другую, погружались в мифологию то буддизма, то индуизма, пытались скрыться от мира, в то время как индийцы начинали сбрасывать с себя оковы суеверия и всем своим существом поворачиваться к миру земному.

Солнце на западе заходило в море, прибой лениво играл песком, вдали виднелся силуэт какого-то корабля. Пора было заканчивать беседу и прощаться с райским побережьем. Я воспользовался возможностью узнать о «сцене» на пляже Калангуте и надеялся, что наш разговор оставил здесь разумный след. Я стал прощаться. Королева закурила очередную сигарету, а Эдди проводил меня до двора торговца лимонадом, где стоял мой велосипед.

Шоссейные дороги Гоа вели к побережью, а от побережья уводили в глубь страны на Мапусу, Маргао, Васко-да-Гаму и Панаджи. По пути они разветвлялись на проселочные дороги и тропы в джунглях, соединявшие деревни. Холмы Гоа имеют такие же округлые очертания, как Алтинхо в Панаджи. На высоком берегу Мандави возвышались мощные стены старых фортов, которые когда-то охраняли въезд в страну.

Послеполуденное солнце блестело в реках среди рисовых полей, а под вечер, когда я, тяжело дыша, взбирался на гору по дороге к дому священника, оно уже опускалось в океан. Я отгонял от себя все, что не относилось к Гоа. Мои мысли все время возвращались к тому, что я увидел и узнал здесь, и, спускаясь на велосипеде по асфальтированному шоссе, я старался запечатлеть в памяти то, чего не хотел забыть.

Уже миновало время обеда, когда самолет, летевший из Бангалура {54} , приземлился в Кочине. Насколько я помню, аэродром находился вблизи от моря, и где-то поднимался дым от горевших на берегу костров. Я видел рисовые ноля, каналы и лагуны, спрятанные в зелени дома джонки; вдали виднелись холмы бухты, которые окружали известную Перцовую гавань, где высились корабли и краны, торчавшие словно виселицы. Я видел остров и комплекс из трех городов, образующих Кочин. Как и в былые времена, белые горы облаков громоздились на небе, вдали виднелась прозрачная пелена моря и стены форта, где погребен Васко да Гама.

Я вышел из самолета и сразу же почувствовал себя окруженным искренним радушием, которое, как я понял позже, адресовалось вовсе не мне, а маленькому, худощавому человеку, сидевшему во время полета рядом со мной. Но и на мою долю осталось достаточно: улыбка продавца газет, у которого я купил Законы Ману {55} и последний выпуск «Нью Эйдж» {56} ; жест официанта, которым он пригласил меня выпить освежающего напитка в ресторане; дружелюбные улыбки на лицах проходивших мимо людей — все это приводило меня в радостное настроение.

Маленький, худощавый человек, которого встретили приветственными возгласами и гирляндами цветов, оказался министром правительства Кералы. Он возвращался из Майсура, договорившись там о месячных поставках риса. Дело в том, что Керала, несмотря на исключительно плодородную почву, позволяющую собирать два и даже три урожая в год, обеспечивает рисом только половину населения и недостающее количество ввозит из соседних штатов.

В Керале двадцать миллионов жителей и самая большая в Индии плотность населения: около пятисот человек на квадратный километр. Населенные пункты плотно жмутся друг к другу, прибрежная полоса длиною четыреста километров к западу от Западных Гат, ступенями спускающихся к морю, покрыта кокосовыми лесами, кофейными, чайными и каучуковыми плантациями, полями тапиоки, риса и сахарного тростника; повсюду деревья обвивает вьющийся перец. На долю Кералы приходится четверть всех доходов Индии от экспорта.

Пока я ехал по улицам Кочина к отелю, незаметно наступила темнота. Сопровождавший меня молодой библиотекарь и поэт поинтересовался, что бы я хотел увидеть. Создавалось впечатление, что он собрал бы вокруг меня всех поэтов и библиотекарей Кочина, если бы я намекнул на это хоть словом. Поэтому я сказал, что после предыдущих напряженных недель мне необходимо немного отдохнуть, тем более что на следующее утро я хочу рано вылететь в Тривандрам.

Ночь в отеле была душной. Я включил фен на потолке комнаты и почувствовал влажный воздушный поток. Под окном был виден подстриженный газон, который, как мне показалось, возвышался на ширину ладони над темной лагуной. За расставленными на нем круглыми белыми столами сидело несколько посетителей, и, когда их головы склонялись друг к другу, я слышал тихие голоса. Лупа казалась загадочным спутником среди звезд: такая близкая и все же такая далекая.

Я смотрел на бесшумно скользящих босых официантов, слышал гудок прогулочного парохода и снова видел босых официантов — их желтые тюрбаны над белым одеянием то появлялись, то исчезали, — слышался звон бокалов для виски. Удручало отсутствие ветра; я посмотрел на огоньки над водой и заметил тень корабля на другом берегу и джонку, застывшую посреди лагуны.

За лагуной простиралось море, а над морем среди множества звезд искрилась особым светом одна-единственная. Как говорит легенда, это душа Арундхати {57} , которая указывает рыбакам правильный путь и напоминает их женам о верности и чистоте; ведь если их нарушить, богиня увлечет рыбаков на дно океана.