Я поставил велосипед во дворе одного торговца, с жадностью выпил лимонад, извлеченный из ящика со льдом, и пошел на побережье, протянувшееся на несколько километров между двумя красно-коричневыми рифами. Прекрасный пляж с широкой полосой желтого песка, с красными скальными камнями и пальмовыми джунглями, уходящими вдаль, насколько хватало глаз! Пальмы и песок, небо и ленивый прибой! Черная, старая рыбачья ладья на берегу, и почти ни души вокруг, кроме сухого, как палка, старика с посохом в руках и повязкой на тощих бедрах.

Был полдень, и я хорошо понимал, что глупо париться под палящим солнцем и прогуливаться по берегу в сандалиях и плавках. Горизонт уже начал колебаться перед моими глазами, а вокруг забегали красные точки, и я пошел к воде, совсем теплой, но все-таки более приятной, чем огненный песок и раскаленное добела небо над ним.

Я слегка освежился в теплой воде, почувствовал, что горизонт уже не колеблется, и решил немного отдохнуть в тени ближайшей рыбачьей лодки, а затем пообедать в «Ройяле». Может быть, взять красных раков, или длиннобородых лангустов, или каких-нибудь других «плодов моря», которых я еще не пробовал?

Когда я вышел из воды, старика уже не было. Меня не удивило бы, если бы среди этой безлюдной тишины мне навстречу вдруг вышли бы голые первые люди:

Утнапиштим со своими спутниками, Ур-Шанкби {52} или Адам и Ева с кокосовым орехом в руках вместо яблока. Но мне никто не встретился, вокруг не было никого. Впрочем, я вдруг заметил девушку, которая лежала на пестром полотенце около лодки и курила.

Она спросила, что я здесь ищу. Удовлетворенная моим ответом, что я приехал на велосипеде из Панаджи, она произнесла:

— Ну тогда все в порядке.

Я прислонился к пахнувшей рыбой лодке, девушка закурила другую сигарету и сказала, что солнце находится в плену в этой бухте, поэтому здесь особенно тяжело все переносить. У нее был немного потрепанный вид: круги под глазами, волосы спутаны; она непрерывно курила тонкие, скрученные из листов табака «биди», которые продаются в пакетиках из газетной бумаги.

Итак, в этой бухте солнце держат в плену. Мне поправилось это выражение, которое по-английски — where the sun is kept prisoner — звучало лучше, чем по-немецки.

И тут я сразу вспомнил о высохших, желтых равнинах Индии, над которыми я пролетал, где земля превратилась в пыль, где человек и животные жаждут капли воды; я вспомнил о плотинах, превращающих скрытую энергию в зеленые земли с пашнями и заводами. Пойманное солнце! Эта мысль не покидала меня. Она принадлежала Индии и могла возникнуть только здесь!

Пойманное солнце!

The captured sun!

Это была очень странная девушка с длинными ногами, как я успел заметить, и я не знал, как вести себя при ней. Она закурила еще одну сигарету, небрежно бросив окурок на полотенце, на котором уже и без того было много прожженных пятен. Мне надо бы спросить, почему ей так тяжело все переносить, но тут у меня перед глазами вновь запрыгали красные точки. Как черепаха, втянул я голову, чтобы не получить солнечный удар. Здесь солнцу некуда было деться, здесь ничто не могло его охладить: ни теплое Аравийское море и, конечно, уж ни небо или песок, который жег ступни ног.

Пойманное солнце!

Девушка что-то сказала, но я ее не понял, а переспрашивать у меня не было никакого желания. Я пошел к «Ройялу», ресторану на набережной неподалеку от большого отеля, строительство которого было прекращено, хотя он был почти готов. Я вспомнил, что один читатель очень резко высказывался по этому поводу в газете «Навхинд Таймс».

«Ройял» — сонный уголок с несколькими комнатами для ночлега, здесь еще не чувствовалось наступления больших перемен.

Сам шеф-повар вышел узнать, чего бы я хотел поесть. Он приготовил мне лангуста особым образом, как деликатес. Я был единственным посетителем ресторана; поток воздуха вновь и вновь приносил сюда запахи моря и рыбы. Через открытую дверь я видел кусочек побережья, небо и океан, и мне казалось, что сейчас здесь все так же, как было в начале мира: безветренно, безлюдно и «невыносимо».

Может быть, это и имела в виду девушка?

Я сидел среди полуденного зноя и клевал носом. В это время вошла девушка со свернутым полотенцем в руке и села напротив меня за столик в углу. Она не замечала меня, заказывая обед. Молодой официант подавал не спеша. Видимо, он не желал поступиться своим достоинством, но и не хотел портить отношений, может быть, надеясь провести с ней ночь. Спустя три дня, когда я спросил у него о незнакомке, официант ответил, что она ушла вечером купаться и с тех пор исчезла, не заплатив по счету.

Тогда, два года назад, я подумал, что это история без начала и конца; я не мог и предположить, что через два года узнаю ее конец, если это можно считать концом. Обо всем этом я вспомнил, когда, обливаясь потом, ехал на велосипеде мимо белого домика священника в Калангуте.

Я ничего не забыл, но, несмотря на это, вид океана снова произвел на меня огромное впечатление. Я не удивился бы, если бы снова встретил старика с бамбуковой палкой. Что такое два года по сравнению с вечностью?

И все-таки многое изменилось. Новый отель был достроен, а по побережью слонялось несколько бородатых юношей и черноногих девушек, приехавших с разных концов земли. Впрочем, они мне не мешали, так как терялись где-то вдали между рыбачьими лодками.