— Да здравствуетъ графъ Балдуинъ и праведный судъ его!

— Да здравствуетъ Балдуинъ Справедливый!

— Да здравствуетъ Балдуинъ Народолюбецъ!

— Да, — отвчалъ графъ Балдуинъ. — Справедливый и Народолюбецъ. Принимаю отъ васъ эти прозвища и — вы увидите! — сумю ихъ заслужить.

Два года спустя, не стало ни грабителей, ни насильниковъ, ни воровства и разбоя во всей Фландріи. Успокоенная страна быстро богатла, росла и крпла. Эмигранты понемногу возвращались въ край. Нахлынули иноземные купцы, и — подъ рукою обезопасившаго ее государя — ожила и расцвла, вовсе увядшая было, торговля. Крестьяне, переставъ робть за судьбу своихъ посвовъ, увренные, что ни одинъ насильникъ не посметъ вытоптать ихъ нивы или отнять у нихъ снятый со жнивья хлбъ, обработывали землю на славу. Bс хвалили и славили Балдуина въ народной среди звала его людская молва не иначе, какъ «молодецъ съ большимъ топоромъ».

Ненавидли Балдуина лишь знатные вассалы, которыхъ онъ обуздалъ. Въ своихъ разбойничьихъ замкахъ они ковали крамолу, составляли заговоры, — и одинъ имъ едва-едва не удался.

Въ великій день Рождества Балдуинъ давалъ дворянству пиръ въ своемъ дворц. Много было выпито добраго вина и пнистаго пива. Когда же — такъ подумали гости — охмеллъ Балдуинъ, вдругъ бросились они на него съ мечами.

Двадцать два человка было ихъ, а Балдуинъ, одинъ, вскочилъ имъ на встрчу. Схватилъ онъ со стны свой острый топоръ, а, вмсто щита, взялъ со стола серебряную чашу… Такъ бился онъ одинъ, какъ кабанъ противъ псовъ, пока не прибжала къ нему на помощь врная стража.

Солдаты изрубили въ куски всхъ заговорщиковъ. — лишь одному дана была пощада. То былъ Робертъ де-Фекьеръ, родной племянникъ графа. Малый молодой, но распутный и пьяница, онъ больше всхъ проклиналъ «общій миръ» и его строгія расправы, больше всхъ ненавидлъ суроваго дядю и усерднъе всхъ желалъ ему смерти. Онъ, первый, вошелъ въ заговоръ и — остался въ немъ послднимъ…

— Ну, — сказалъ Балдуинъ, — вотъ и конецъ забав. Унесите вонъ эти трупы, вытрите кровь, омойте полы, и сядемъ опять пировать! Маленькія непріятности не должны мшать большому удовольствію.

И онъ вытеръ полою окровавленный топоръ, и протянулъ своему гофмаршалу, чтобы тотъ налилъ вина, ту самую огромную чашу изъ серебра, что сослужила ему въ бою такую хорошую службу.

— Поди сюда, любезный племянникъ мой Робертъ. Садись-ка рядомъ, душа моя. Ты довольно повозился сегодня, стараясь убить меня, — небось, усталъ, недурно будетъ теперь и выпить.

Дрянь-человчишка былъ Робертъ де-Фекьеръ, но смлости взаймы ни у кого не просилъ, да и за словомъ въ карманъ не лазилъ. Смотритъ и не разберетъ: не то насмхается надъ нимъ дядя, не то и впрямь не держитъ на него гнва.

— А, — думаетъ, — была не была, — валять шута, такъ валять до конца.

Выпилъ Робертъ и прищелкнулъ языкомъ.

— Ай да винцо! — сказалъ онъ, — что ни въ ротъ, то спасибо.

— О? нравится теб? Если такъ, не тужи: я подарю теб его цлую бочку… Гофмаршалъ, прикажи сейчасъ-же прикатить сюда изъ погребовъ моихъ бочку мальвазіи — лучшую, какая у насъ найдется.

Прикатили.

— Эта бочка — твоя, Робертъ. Я общалъ теб ее, и ты ее получишь. Пей, милый Робертъ, пей, не стсняйся. Она — вся твоя, а ты — весь ея. Ты любишь мальвазію, а я люблю тебя, и, чтобы сдлать теб пріятное, какъ добрый дядя, — клянусь: ты примешь смерть отъ мальвазіи, и бочка мальвазіи будетъ теб гробомъ.

— Наполни чашу! Черпай смле… пей! Вотъ такъ. А, когда ты, дружокъ мой, опьянешь, палачъ возьметъ тебя за ноги, всунетъ головою въ остальное вино и заколотить за тобою донце. Господа! позовите-ка палача.

Робертъ хотлъ просить пощады, но Балдуинъ протянулъ ему чашу, и въ сухомъ, холодномъ взор дяди молодой человкъ прочиталъ безповоротно: смерть.

— Спасибо — хоть умру пьяный! — подумалъ онъ, принялъ чашу и опорожнилъ залпомъ.

Но — вино хоть бы чуточку опьянило его: словно онъ проглотилъ стаканъ воды. Тогда онъ налилъ чашу снова… выпилъ третью, четвертую… опьяненie не приходило. Пятую… седьмую… девятую… только бы кончить скоре, только бы избавиться отъ этой медлительной пытки, отъ глумливаго позора этой безобразной, унизительной казни. Но все напрасно: голова не кружится, ноги стоятъ твердо, мысли ясны, рчь не мшается, — только сердце щемитъ невыносимо, горитъ въ груди, да губы высохли въ угольки, и языкъ, какъ суконная тряпка, болтается въ воспаленномъ рту…

— Плаху! топоръ! — прохриплъ онъ, наконецъ, — графъ, сжальтесь! прикажите рубить мн голову.

Вмсто отвта, неумолимый Балдуинъ показалъ племяннику на новую чашу, которую, съ молчаливымъ поклономъ, подносилъ осужденному гофмаршалъ.

Издвательство продолжалось до разсвта. Бочка опустла на четверть, Балдуинъ усталъ слдить за пыткою, соскучился, звалъ, кряхтлъ и охалъ, а мученикъ все былъ трезвъ, молча пилъ и смотрлъ на дядю страшнымъ взоромъ сознательнаго ужаса смерти…

Наконецъ, Балдуина совсмъ сморило сномъ. Онъ сжалился — махнулъ рукою. Палачъ схватилъ Роберта, перевернулъ вверхъ ногами и всунулъ въ бочку.

А графъ Балдуинъ легъ въ постель и опочилъ сномъ праведника.

Но, такъ какъ и онъ въ теченіе ночи пилъ вина больше, чмъ привыкъ и чмъ слдовало, — то во сн ужасно храплъ.

1901