Год назад в это же время я жила в транспортном районе Манхэттена. Мне только-только исполнилось шестнадцать. Я не подозревала, что всего через несколько дней меня схватят Сборщики.

Я кладу ладонь на колено и смотрю на свое обручальное кольцо. Скольжу взглядом по лозам и лепесткам, у которых нет ни начала, ни конца.

В голове роится множество мыслей. Мыслей, которых мне следует избегать. Мыслей, к которым мне следует тянуться. Все они трепещут в этом утреннем тумане, словно цветы апельсиновых деревьев. Я больше не могу определить, какие мысли полезны, а какие — опасны, я знаю только — меня тошнит от отсутствия перемен. Я встаю и просто иду.

Даже отойдя до приюта на несколько метров, я продолжаю слышать детский шум и звяканье посуды. Однако, как только сворачиваю с Дон-авеню, эти звуки пропадают. Остаются только отдаленный шум городского транспорта и негромкий шелест прибоя. Налетает порыв ветра, и я обхватываю себя за плечи.

На мне свитер в коричневую и розовую полоску, от которого чешется все тело. Его не вязали специально для меня. Он не украшен жемчугом и бриллиантами.

Пытаюсь ни о чем не думать. И так поглощена этими попытками, что не слышу, как меня окликают. Опоминаюсь я лишь тогда, когда мое имя эхом разносится по пустой улице вместе со звуком чьих-то шагов.

— Рейн! Подожди меня!

Я останавливаюсь и, не оборачиваясь, жду, когда он меня догонит.

— Вот здорово! — говорю я, когда Сайлас оказывается рядом. — Ты надел рубашку!

Он возмущенно фыркает и отбрасывает с глаз завитки волос. Волосы у него столь светлые, что кажутся почти белыми. В утреннем свете у них появляется голубоватый оттенок, а из-за мелких завитков его голова походит на пенный гребень океанской волны.

Наверное, именно этим он и привлекает девиц. Своей впечатляющей холодностью. Обычно по утрам он как раз исчезает из дома с одной из них — уходит в сарай или еще куда-нибудь, — а их сцепленные руки покачиваются на ходу. Но это его дело и меня не касается. Я радуюсь, что ему хватает такта не заниматься подобными эскападами в доме у Клэр, особенно если учесть, что у нас общая спальня.

— Хотела убежать из нашего чудесного учреждения? — спрашивает он, когда мы трогаемся с места.

— Нет. Просто иду погулять, — отвечаю я.

Я стараюсь не надоедать Сайласу. Если он идет в постель раньше меня, я затягиваю домашние дела до тех пор, пока он гарантированно не заснет. А если ложусь первой, то притворяюсь спящей, когда он осторожно переступает через мое тело. Я также стараюсь, чтобы он не догадывался о ярких пятнах света, которые плавают вокруг меня в самые тяжелые моменты, когда надежда кажется недостижимой. Например, сейчас.

Габриель тоже за меня тревожится, но мне не надо его избегать, потому что он не назойлив. Он задает вопрос, я перевожу разговор на другое, и все.

Если Сайлас снова начнет расспрашивать о моем состоянии, я ведь могу и убежать. На ходу я высматриваю подходящие проулки.

Когда он заговаривает, я вспоминаю, что избегаю его еще по одной причине. Чтобы мне не пришлось отвечать на тот, который прятался за его сонным равнодушным взглядом с самого первого дня.

— Габриель на самом деле тебе не муж, так ведь?

Путь наименьшего сопротивления — это правдивость. А у меня в последние дни нет лишних сил.

— Да, — отвечаю я. — Но это ты и так знал.

— М-м, — мычит он.

— Откуда? — спрашиваю я. — Вид у тебя всегда такой, будто ты знаешь, но откуда?

— Дело не в отсутствии приязни, вы явно друг другу дороги, или что там еще, — говорит Сайлас. — Если я скажу тебе правду, ты сочтешь меня психом.

— Нет, — возражаю я. — Поверь, не сочту.

— Как бы тебе объяснить? — признается он. — На твоем обручальном кольце вроде как невидимый шнурок, и он ведет не к нему. Как будто ты связана.

Связана. Какое точное определение! Мысли о муже, сестрах по мужу и даже ненормальном свекре никогда полностью меня не покидают.

— Я убежала, — признаюсь я. — Меня поймали Сборщики, а я улизнула и вернулась домой. Но моя семья исчезла.

Лишь после того, как эти слова срываются у меня с языка, я понимаю, как сильно нуждалась в том, чтобы высказать их вслух. Они повисают в воздухе. И теперь у меня только одно желание — уйти от них. Оставить правду позади. Потому что если я ничего не могу с ней поделать, то уж определенно не хочу смотреть ей в глаза.

Я сворачиваю с дороги и начинаю спускаться по склону, стараясь не поскользнуться на траве, густо покрытой росой. В более солнечном городе с более чистым воздухом в таком месте распускались бы цветы. Здесь же внизу нет ничего, кроме мелкого ручья и сухих переплетенных кустов. Я уже размышляла об этом, когда приходила сюда в прошлый раз. Мне было необходимо на какое-то время скрыться от хаоса, создаваемого сиротами, и это место показалось мне безопасным, окутанным солнечным светом и несущим влажный земляной запах весны.