— Я хотела, мисс Мэри, но она крикнула, чтобы я уходила. Даже не впустила меня внутрь. Она сказала, что вполне может одеться сама и не хочет, чтобы кто-нибудь увидел ее до того, как она предстанет во всем блеске.

— Интересно, что она собирается делать со всеми теми лентами, которые связала?

—Хотела бы я знать. Похоже, они составят часть вашего подарка, но для чего именно они предназначены, я понятия не имею. Думаю, нам придется подождать, и вскоре все станет ясно.

— Я покажу подарок тебе и Тоби, как только разверну его. А теперь, пожалуй, мне стоит подняться к матери и посмотреть, как она там.

Идя по коридору, Мэри подумала о часах, в течение которых мать орудовала вязальными спицами, явно пытаясь заслужить прощение. Правда, с таким же успехом она могла воспользоваться алой розой, а Мэри ответила бы ей «белоснежками», семена которых она недавно видела в каталоге. Мэри пообещала себе, что, каким бы ни оказался подарок и сколь бы сильным ни было ее нежелание устраивать вечеринку, она все равно выразит матери благодарность за труды.

Девушка постучала в дверь.

— Мама, с тобой все в порядке? Я могу помочь тебе одеться?

— Нет, я справлюсь сама! — донесся из комнаты звонкий смех Дарлы. — Платье просто великолепное, дорогуша. Вот увидишь, я тебе понравлюсь. А теперь беги вниз и позволь мне приготовить свой грандиозный выход.

Мэри отвернулась. Ей так хотелось первой увидеть мать во всем великолепии, как бывало на бесчисленных раутах и приемах в прошлом. «Я навсегда останусь маленькой девочкой, с восторгом глядящей на свою мать в вечернем платье», — сказала она себе.

Спускаясь по лестнице, Мэри вдруг сквозь веерообразное окно над входной дверью заметила непокрытую светловолосую голову Перси. Он в одиночестве поднимался по подъездной аллее, явившись раньше времени. Паника, которая таилась на дне ее души все это время, нахлынула, словно волна. Мэри бросилась к двери и, задыхаясь, успела распахнуть ее до того, как Перси потянул за шнурок звонка.

Она сразу поняла, зачем он пришел и что хотел сказать. Его глаза казались прозрачными, как стекло, а нижняя челюсть твердостью могла поспорить с камнем.

— Я знаю, что явился раньше времени, Мэри, но мне нужно сообщить тебе кое-что до прихода остальных. Отец с матерью приедут чуть попозже на машине. А я пришел пешком, чтобы подышать свежим воздухом.

Ее неуверенная улыбка погасла.

— Должно быть, тебе многое нужно мне сказать.

— Боюсь, что да.

— В мой день рождения?

— Ничего не могу с собой поделать.

— Что ж, входи. Моя мать еще не спустилась.

— Твоя мать? — Он нахмурился, услышав непривычное обращение.

— Да. Полагаю, я... теперь иногда называю маму именно так. — Под его критическим взором Мэри вспыхнула. — Давай я помогу тебе снять пальто.

— В этом нет необходимости. Я ненадолго.

Его слова прозвучали как пощечина.

— Перси, ты не можешь так поступить со мной. Сегодня мой день рождения.

— Собственный день рождения интересует тебя лишь потому, что он приближает тебя к безраздельному владению Сомерсетом.

— Ага, ты имеешь в виду «Находку», верно? — Ей вдруг стало трудно дышать. — Ты полагаешь, что таким образом я навеки подтвердила свою привязанность к Сомерсету.

— А разве это не так?

— Перси... — Мэри отчаянно пыталась подобрать слова. — Покупка «Находки» не стала для меня выбором между тобой и Сомерсетом. Я не могла упустить такую возможность. Мое решение никоим образом не касается тебя. У меня... было очень мало времени, чтобы все взвесить. В тот момент я даже не думала о тебе, о том, как эта покупка скажется на наших отношениях... и о том, что тыподумаешь об этом.

— Даже если бы у тебя было достаточно времени, неужели это что-либо изменило? Ты ведь все равно купила бы плантацию.

Мэри показалось, что ее загнали в угол. Как же объяснить ему, что у нее попросту не было выбора? Она молча смотрела на Перси, и в груди у нее все сильнее разгорались боль и досада.

— Отвечай!— проревел он.

— Да! — выпалила она.

— Так я и думал. — Его ноздри гневно раздувались. — Боже мой, Мэри... — Он окинул ее взглядом с головы до ног, и она сжалась, представляя, как старомодно выглядит в своей древней тафте с затянутой талией и грудью, бесстыдно выпирающей из кружевного выреза. В моде были свободная талия и плоская грудь.

— Твоя молодость проходит, а у тебя не нашлось ни одного дня, чтобы насладиться ею, — продолжал Перси, и его губы презрительно дрогнули. — Тебе следует посещать вечеринки и танцы, носить красивые платья и флиртовать с мужчинами. Но ты только взгляни на себя! Ты измучена и истощена, работаешь по восемнадцать часов в сутки, как поденщица, и ради чего? Чтобы жить в нищете, в постоянном беспокойстве, хватит ли у тебя денег на кусок хлеба? Чтобы носить платья, которые вышли из моды? Чтобы читать при свете керосиновой лампы? Ты уже потеряла брата и мать, а теперь готова лишиться мужчины, который любит тебя, который может дать тебе все. И ради чего? Ради плантации, которая требует от тебя каторжного труда, выжимает из тебя все соки и которая никогдане даст тебе почувствовать, что твои жертвы не были напрасными.