Рэйчел услышала, как решительно скрипнул отодвигаемый от стола стул.

—Я возьму ее с собой, Элис. Так будет правильно. Если у девочки есть призвание, я не стану мешать ей. Нужно дать ей шанс найти себя. И я собираюсь предоставить ей его.

— Ты просто хочешь облегчить свою совесть, вот что я тебе скажу. Отдавая Рэйчел своей тетке, ты собираешься возместить ей то, что она потеряла, когда ты сбежал от нее много лет назад.

— Тетя Мэри уже простила меня за это, — возразил Уильям, и маленькой нечаянной лазутчице под окном показалось, что он уязвлен до глубины души.

— Если ты отвезешь Рэйчел в Хоубаткер, то совершишь ошибку, о которой мы все пожалеем, Уильям Толивер. Попомни мои слова.

И в тот месяц, одетая в точности, как ее двоюродная бабушка, в слаксы цвета хаки, спортивную куртку и соломенную шляпку из универсального магазина ДюМонтов, Рэйчел не пропустила ни одного дня, сопровождая Мэри на плантацию, ставшую яблоком раздора для ее родителей. Еще никогда ее глазам не представало столь захватывающее зрелище, как бесконечные ряды зеленых растений, убегающие к горизонту. В глубине души у девочки вдруг проснулось какое-то доселе незнакомое ей чувство.

— И все это ваше, тетя Мэри?

— Мое и тех, кто был до меня, тех, кто отвоевал эту землю у леса.

— А кем они были?

— Толиверами, нашими предками, твоими и моими.

— И моими тоже?

— Да, дитя мое. Ты тоже Толивер.

— И это объясняет, почему я люблю выращивать разные растения?

— Очевидно.

Короткий ответ тети Мэри пролил свет на причину, по которой ее отец заранее готовился к этому визиту.

— Ты - настоящая Толивер, маленькая моя, Толивер до мозга костей. Не такая, как Джимми, или я, или мой отец. Мы все носим это имя, но только в твоих жилах и в жилах тети Мэри течет настоящая кровь Толиверов.

— Что это значит?

— Это значит, что ты и тетя Мэри унаследовали некое фамильное свойство характера, силу, характерную для всех Толиверов с той поры, как они основали Хоубаткер и создали Сомерсет.

— Сомерсет?

— Хлопковую плантацию. Последнюю в своем роде в Восточном Техасе... Она немножко больше твоего садика. — Отец ласково улыбнулся ей. — Твоя двоюродная бабушка управляет ею с тех пор, как была еще совсем юной.

Поездка состоялась как раз в те три недели, когда цветет хлопок, и Рэйчел была вне себя от восторга при виде неземной красоты, окружавшей ее, когда они с Мэри ехали между цветущих рядов на двуколке, запряженной двумя кобылами, которую держали как раз для инспекционных поездок по полям. Мэри объяснила, что через три дня каждый цветок осыплется, превращаясь из кремово-белого в нежно-розовый, а потом и в темно-красный. Она даже научила Рэйчел смешной считалочке о короткой жизни цветка хлопка, которую сама услышала еще в далеком детстве:

...Первый день — белый, второй — красный,

А на третий от рождения я уже мертвый.

Мэри объяснила ей, как развивается хлопчатник... и как раскрываются его чудеса. Чрез пять или шесть недель после того, как куст вылезает из земли, на нем появляются первые почки, которые затем превращаются в цветы. Цветы опадают, оставляя после себя маленький стручок с семенами, который называется коробочкой. В каждой коробочке содержится примерно тридцать семян и до полумиллиона волокон хлопка. Значение имеют как раз эти волокна, белое вещество, которое вырывается из коробочки на волю, когда та созревает и раскрывается. Стоимость хлопка определяется длиной этих волокон, их цветом и текстурой, а также количеством мусора, который остается в белых головках. Чем длиннее волокна, тем дороже хлопок.

Рэйчел жадно впитывала знания, которыми щедро делилась с ней тетка Мэри, без особого труда объясняя внучатой племяннице самые сложные премудрости. Тем не менее она была явно поражена тем, что интерес Рэйчел к растениеводству не угасал, так что через две недели кожа Рэйчел, изначально смуглая, как у всех Толиверов, превратилась в живое свидетельство того, что девочка не отставала от своей двоюродной бабушки, работая вместе с ней под палящим солнцем.

— Твой отец говорил мне, что ты намерена стать фермером, когда вырастешь, — обронила тетя Мэри, когда они пили в обеденный перерыв лимонад на крыльце дома, известного под названием «особняк Ледбеттера». Двоюродная бабушка использовала его в качестве конторы, но дом был достаточно мил и опрятен, чтобы жить в нем. — Почему? — поинтересовалась она. — Земледелие - самая тяжелая и зачастую самая неблагодарная работа в мире, когда приложенные тобой усилия не окупаются. Что ты нашла такого привлекательного в том, что твои руки и одежда постоянно перепачканы грязью?

Рэйчел вспомнила Билли Сетона с соседней улицы, который, как все говорили, родился с бейсбольной перчаткой на руке. Так что вряд ли стоило удивляться тому, что он стал играть за команду «Нью-Йорк янкиз», чем страшно гордились обитатели Кермита.

«Рожден для игры», — говорили про него, и похожее чувство сама она испытывала к земледелию. Рэйчел не могла представить себе, что у нее не было бы сада. Не существовало на земле другого места, в котором она чувствовала бы себя такой счастливой. И она ничуть не возражала против того, чтобы запачкать руки и одежду. Ей нравилосьощущать плодородную влажную землю, видеть небо над головой, чувствовать, как свежий ветер перебирает ее волосы, но больше всего на свете она обожала вид зеленых ростков, пробивающихся к солнцу. С этим чувством не могло сравниться ничто. Даже магия рождественского утра.

— Знаете, тетя Мэри, полагаю, я рождена быть фермером.

На изящно очерченных губах тетки заиграла легкая улыбка.

— Вот как?

Когда приехал отец, Рэйчел заявила ему:

— Все было просто замечательно, папочка, — и с надеждой взглянула на двоюродную бабку. — До следующего лета, тетя Мэри? До августа - и до сбора урожая?

Мэри рассмеялась, обменявшись взглядами с Уильямом.

— До августа, — согласилась она.