Шрифт:
Хабаров видел, как воспрянули духом его ребята, как деятельно стали надевать резиновые перчатки, разбирать из чемоданчика необходимый для осмотра медицинский инвентарь, как Володя Орлов четкими, профессиональными движениями готовил пробы перфторана [35] .
– Умно сказал, – Сан Саныч покряхтел, разгибая затекшие в коленках ноги. – Нам бы еще водички…
Хабаров отдал свою флягу.
– Я и притухнуть могу. Для пользы, – сказал Овсянкин, протягивая для осмотра Жене Лаврикову обожженную руку. – Только не отпустят они нас. Им свидетели не нужны.
35
Препарат, применяемый в противоожоговой терапии при термотравмах гортани и легких.
Жадно ожидая своей очереди пить, он грязным рукавом спецовки отер пот со лба.
– Когда все загорелось и взрываться стало, нам бежать было можно только вниз, – рассказывал бригадир Чащохин. – У завода раньше под землей сырье хранилось, склады были. Мы по лестнице вниз, а там – дверь. Дверь новая, железная, с вентилем, как на подводной лодке. Мы и попались. Вверху огонь. Внизу жара, адская, и эта дверь. Думали, заживо зажаримся. Уже легкие рвало. Мы давай в дверь стучать. И знаем, что за дверью нет никого, но все равно стучим и молим Бога о чуде. Вдруг дверь открылась. Мы внутрь. Стоим посреди зала, где люди в белом за длинными столами сидят. Мы подумали, на тот свет попали! Потом лысые, с автоматами, подбежали, нас повели сюда. Ну, слава богу, думаем. Пока живые! Идем, а на столах сплошь камни драгоценные. Как в сказке…
Лавриков склонился к Хабарову, обрабатывавшему Чащохину ожог.
– Саня, это конец, понимаешь? Нас расстреляют вместе с этими девятью несчастными, если только мы не напряжем мозги и не придумаем, как выбраться!
Хабаров не ответил. Перспектива была очевидной.
Он смотрел на своих ребят. В неверном свете карманного фонарика угрюмые лица, разом постаревшие на десяток лет. Обычно всегда внимательный, Олег Скворцов что-то быстро писал в блокнот, рассеянно, раз за разом, переспрашивая имя пострадавшего. По свирепому лицу Володи Орлова недвусмысленно читалось, что сложившуюся ситуацию он успел обматерить многократно, добротно и от души. Женя Лавриков бодрился, но получалось это на хлипкую троечку.
«Хреново дело…» – вздохнул он.
По мере того, как они осматривали людей, убеждались все больше и больше, что Сомов был прав насчет термотравм. Признаки гипоксии в той или иной степени были практически у всех пострадавших. [36]
«Бедолаги… Им бы в больницу срочно. Не выживут ведь», – то и дело думали спасатели.
Что они могли? Обработать ожоги да сделать по дозе перфторана.
Но больница пока отменялась.
– Сань, ты девушку смотрел? – спросил Скворцов.
36
Дым, образующийся при горении пластика, лакокрасок как правило содержит азотную или азотистую кислоты, фосген и газообразную гидроциановую кислоту. Вдыхание такого дыма приводит к химическому ожогу дыхательных путей и отеку легких. Вдыхание пламени, горячего воздуха влечет за собой ожог верхних дыхательных путей и отек гортани с развитием нарушений дыхания. Ожог верхних дыхательных путей и повреждение легких приводят к нарушению доставки кислорода к тканям организма – гипоксии. Такое поражение фактически блокирует поглощение и перенос кислорода в ткани, что является причиной смерти. Внешними признаками гипоксии являются спазмы мышц и судороги, бледность кожных покровов, воспаление горла и слизистых оболочек верхних дыхательных путей.
– Ожоги на ногах и рваная рана на лбу. Она, молодец, кофту сняла и через нее дышала. Тихону, что с ожогом лица и раной на спине, сделай максимальную дозу перфторана. Очень мне этот ожог и эта рана не нравятся. Надо за Тихоном присматривать. И еще, Олег, дай ему, пока он в сознании, две таблетки аспирина и одну димедрола.
– Сейчас сделаю. Сань, девушку посмотри. Рана на лбу сильно кровит.
Стараясь не наступить на чьи-нибудь ноги, Хабаров осторожно пробрался к Скворцову.
– Олег, посвети.
Фонариком Скворцов осветил и рану, и лицо девушки.
– Как вас зовут? – спросил Хабаров.
– Марина Шипулькина.
«Что-то знакомое…» – подумал Хабаров.
– Аллергии на новокаин нет?
– У меня на людей с автоматами аллергия.
– Делай анестезию, Олег. Немного потерпите, Мариночка. Больно не будет.
– Сань, может Лавриков? – Скворцов в дрожащей руке держал подготовленный шприц. – Женька по части уколов просто виртуоз.
Хабаров кивнул, сменил перчатки на стерильные.
Лавриков ловко и аккуратно ввел обезболивающее, обколов рану по периферии.
– Голова не кружится?
– Немного. Это от страха.
– Все будет хорошо.
Она вымученно улыбнулась.
– Женя, фонарем не дрожи!
Хабаров удалил рваную по краям кожу, тщательно повторно обработал рану.
– Вы-то как здесь оказались, Мариночка? – спросил он, стараясь придать голосу спокойствие и доброжелательность.
– Я же дежурный лаборант-технолог. Лаборатория в глубине производственных помещений. Чтобы в нее попасть, надо два цеха пройти. Двери все были закрыты: и в цех, и в помещение лаборатории, и в лаборантскую, где я была. Когда я запах дыма почувствовала, бежать было некуда. А окна с решетками…
Аккуратными выверенными движениями, ловко управляясь с пинцетом и иглодержателем, Хабаров ушивал рану. Лавриков не без интереса наблюдал за ним.
– Сань, – не выдержал он, – нас же этому не учили.
– Вас не учили. Как там у Маяковского? «Мы диалектику учили не по Гегелю, Бряцанием боев она врывалась в стих…» Все девять лет врывалась… Фонарем не дрожи!
Лязг запоров. Тоненький, противный металлический скрип. Не в меру яркое электрическое освещение.
– Ты! – охранник ткнул автоматом в сторону Хабарова. – Выходи!