Шрифт:
«В тамбуре чисто, – докладывал Исаев. – Вижу второй кодовый замок. Набрал код. Входим!»
Андреанов вжал в ухо наушник переговорного устройства, пытаясь расслышать, уловить даже незначительный шорох.
«Объект один уничтожен», – голос Исаева был спокойным, точно действие происходило на учебном полигоне.
«Объект два уничтожен», – следом доложил Коломиец.
«Объект три и четыре обездвижены. Без оружия. Сопротивления не оказали. Заложники обнаружены. Свет!»
– Уточкин! Свет! – передал Андреанов связисту.
Через секунду непривычно ярко вспыхнул свет.
«В помещении чисто. “Авангард” работу закончил».
– Вхожу! – откликнулся Андреанов.
«Мы им навешали, командир, как в сорок пятом!» – с легким смешком звучало в наушниках.
Хабаров стоял на залитой рыжим утренним солнцем строительной площадке и сосредоточенно мял в руке комок снега. От руки снег стал грязным. Комок постепенно таял, и по пальцам стекали черные капли.
…Пересохшее горло. Скрежет песка на зубах. Едкий, невыносимый запах гари. Жара. Пекло. Мутный покачивающийся взгляд.
Он попытался подняться, но жгучая боль сбила с ног.
– Что ж ты творишь, командир?! Нельзя нам с тобой вставать. Стреляют, черти бы их побрали! Потерпи. Близко уже.
Найденов взвалил его на спину и пополз по горячему песку. Песок был вперемешку с камнями. Их острые края больно впивались в тело Найденова, в кровь царапали ему руки, ноги, живот.
Хабаров открыл глаза. Черные жирные капли пота стекали одна за другой из-за уха и по щеке друга.
– Брось меня, Васька. Не жилец я. Уходи сам! Брось… – прохрипел Хабаров.
– Брошу. Вон в ту расщелину заползем и брошу. Там наши…
Хабаров разжал пальцы, бросил на землю грязный снег.
– …А у меня планида до девяносто одного дожить! Цыганка нагадала! – улыбался Васька Найденов…
…Вспышка, внезапная, слепящая глаза, пронзающая нервы. Потом звук. Его не слышишь, его ощущаешь, впитываешь кожей. Огненный факел, черный едкий дым. И не оторвать глаз.
– Нет! – от этого крика Хабаров долго просыпался ночами…
«…Этот бандит подошел к брату на улице. Лысый такой. Здоровый. На нашего мучителя похож. Я не знаю, что он ему сказал, но в тот же день брат пошел в милицию и во всем признался…»
«Я-то думал-гадал, кто помог, почему дело пересмотрели…» – размышлял Хабаров.
Тяжелая рука легла на плечо. Хабаров обернулся.
– Здравствуй, командир!
Осадчий стоял перед ним, не решаясь протянуть руку.
Хабаров смотрел на этого абсолютно чужого человека. Нос… Скулы… Овал лица… Подбородок… Все чужое. А глаза… Глаза были прежними. Глаза его – Васьки Найденова. Разве что не было в них бесшабашных искорок, а была усталость и боль.
– Прости меня, командир. Не мог я по-другому. Ни там, «за речкой», ни в подземельях.
– «По-другому»… – Хабаров усмехнулся. – Тебе у меня не за что прощения просить. Ты прощения проси у жен и матерей тех несчастных, что умерли в твоей вонючей кладовке от комбинированных ожоговых травм. А если ребята мои там легли, я тебя вот этими руками… – Хабаров сжал кулаки.
– Ты прав, – очень спокойно, даже обреченно произнес Осадчий. – Сто чертей! – он с досадой вскинул руки. – Надо же, чтобы мне попался именно ты, Саня! Я же из-за тебя на заднице съехал. Я из-за тебя приказа выполнить не смог!
Он потер гладко выбритую голову.
– Сань, может, хрен бы с ним со всем, а? Есть ты и я. Вмажем по стакану за встречу! Ты как, Сань?
Хабаров хмуро глянул на него.
– Я уже вмазал. Еще под Джелалабадом. Тебя поминал. Ты для меня покойник.
– Может, так оно правильно …
Осадчий отвернулся и пошел назад, к еще не запертым дверям шахтного копёра. В какой-то момент он заметил, что на чердаке, занятом механизмами направления лифтовых тросов, что-то блеснуло.
«Солнце в оптику…» – ассоциация всплыла автоматически.
Он стоял как раз на линии огня, заслоняя собой Хабарова. Что последует выстрел, Осадчий не сомневался, но пригнуться или отойти он не мог…
Он падал, словно лист, сорванный внезапным порывом ветра, и поверженный, залитый слезами ангел-хранитель укрыл его своим невесомым крылом.
Высоко-высоко в утреннем небе таяли последние звезды, и все плыли и плыли в неведомую даль румяные, пропитанные солнцем насквозь облака. Как перелетные птицы, летели за ними вслед его боль и его горе, освобождая место для любви.