От деревенского погоста тропинка спускалась под гору, петляя между валунами, точно полоумный заяц. Косогор был крутоват, поэтому быстрым, решительным шагом Обнаров поспешил к сыну.

– Ну-ка, притормози, чуть-чуть. Руку давай.

Но мальчонка скорчил смешную гримасу и пустился наутек.

– Не догонишь! Не догонишь! – смеясь, повторял он, и только пятки сверкали.

– Под ноги см… Ну вот! Добегались, господин Бармалеище. Поднимайтесь уже!

Обнаров опустился на корточки рядом, помог мальчонке стать на ноги, отряхнул от сухой травы брюки и свитер.

– Ты как, не ушибся?

Насупив брови, сын был готов вот-вот разрыдаться.

– Ничего, до свадьбы заживет, – сказал Обнаров, внимательно осматривая ободранные в кровь сухой травой ладони сына. – Главное – заноз нет.

Он нежно поцеловал оцарапанные ладошки и заглянул сыну в глаза.

– Егор, без слез. Ладно?

Тот кивнул.

Обнаров погладил сынишку по ежику волос.

– Идем. Сейчас с горки спустимся, в низинке родник есть. Там умоемся и перекусим.

Сын послушно зашагал рядом, кулачками вытирая глаза.

– Егорка, ты же мужик. Пусть девчонки плачут.

– Ты тоже мужик, – всхлипывая, ответил мальчонка, – но тоже плачешь.

– Стоп. Стоп, сын! Когда это ты видел, чтобы я плакал?

– Дома, на кухне. Я ночью проснулся – пить захотел, а ты на кухне за столом сидишь, куришь и плачешь.

Запрокинув голову, он с интересом посмотрел на отца.

– Иди ко мне, – Обнаров подхватил сына на руки, крепко обнял, поцеловал и прибавил шаг. – Вот, так быстрее будет. Ты за бабочкой-то зачем погнался? Думал, поймаешь? – постаравшись придать голосу веселые нотки, спросил Обнаров.

– Думал… – со вздохом ответил сын и обнял отца за шею, прильнул щекой к его колючей, дня два небритой щеке. – Помнишь, мы сказку про Дюймовочку читали? Вдруг это была Дюймовочка? Папа, сказки же сбываются!

– Тебе надо в это верить, сынок. Перестанешь верить в сказки, станешь взрослым.

– Пап, а ты перестал верить в сказки?

– Перестал. У меня была очень красивая сказка, но она закончилась.

Родник бил из-под корней могучего векового дуба, ручейком спускался в низину, зажатую между двух высоких холмов, и старательно пробирался к реке через поросший густым орешником берег. Река же, не в пример говорливому, искрящемуся на солнце ручью, была темной и молчаливой, с чудным названием Тудовка.

Обнаров расстелил плед неподалеку от родника, выгрузил на него из машины припасенную снедь.

– Пап, а эту воду пить можно? Я воду из родника никогда в жизни не пробовал.

– Пей. Тебе понравится.

Из вымытого водою колодца Обнаров выбрал опавшие листья и аккуратно оборвал сухую траву возле стоявшей рядом, прямо на земле, иконки Спасителя. Осенив себя крестом, он склонился к воде и сделал несколько больших глотков. Вода была такой холодной, что сводило зубы. Зачерпнув в ладони воды, он умыл лицо.

– Пап, а можно я, как ты?

– Давай.

Обнаров невольно улыбнулся, наблюдая за тем, как, старательно подражая ему, ребенок исполнял нехитрый ритуал.

– А где полотенце? – выставляя напоказ мокрые ручонки и растерянно глядя на отца, спросил Егор.

– Нет полотенца. Родниковая вода сама должна высохнуть. Так от нее пользы больше. Эта водичка – знатная. От нее твои царапины мигом затянутся. В давние времена, говорят, этой водой вся округа лечилась.

– А что такое «округа»?

– Здесь раньше по берегу деревень много было. Деревня – это маленький-маленький город. Много деревень – это и есть округа. Понимаешь?

Ребенок кивнул.

– Пойдем кушать.

– Пап, а здесь тоже деревня была?

– Да. Спасская Власовка называлась. В ней дедушка и бабушка твоей мамы жили. Сейчас, видишь, только два покосившихся, нежилых дома и остались. Остальные в пожар сгорели, когда твоей маме только пятнадцать лет было.

– А куда люди делись? – спросил сын.

– Люди… – Обнаров вздохнул. – Люди за хорошей жизнью в город подались. Бросили свои дома.

– Пап, а мне больше в деревне нравится. Я люблю наш домик на озере. В городе народу много, но никто никого не знает.

Обнаров вздохнул.

– И не поспоришь с тобой. Ну, ешь, ешь. Не торопись. Мясо бери. Только жуй лучше. Я тебе чаю налью. Только погоди немного – пусть остынет.

Он налил в маленькую пластиковую чашку чай, достал сигареты и выбрал место, чтобы дым не шел в сторону Егора.

«Держись, сынок, время лечит…» – вспомнились слова матери.

«Черта с два оно лечит, мам. Столько не живут…»