— Ну что, друг, личность свою определять не желаешь? — строго спросил младший лейтенант. — Ведь в камеру посажу и буду держать, пока не признаешься.

Виктор молчал, глядя в окно, забранное решеткой.

— А че ты на гражданина с кулаками кинулся? Что он тебе сделал?

Виктор молчал.

— Ты раньше этого гражданина видел, знал?

Виктор молчал. И тут розовощекий лейтенант с такой силой врезал кулаком по столу и так заорал, что сержант, пивший чай, испуганно покосился на него.

— А ну отвечать, когда с тобой старшие разговаривают, мать твою!

Виктор вздрогнул, посмотрел на младшего лейтенанта. У того добродушные светлые глаза сделались черными.

— Что ты передо мной выдрючиваешься?! С тобой по-человечески разговаривают!

— А чего со мной разговаривать? Сажайте на пятнадцать суток, и все.

— Как тебя зовут?

— Ну Виктор…

— Фамилия?

— Ну Суханов…

— За что незнакомого человека избил? Ты что, ненормальный? Если ненормальный, сейчас в психдиспансер отправлю.

— Это мой отец.

— То есть как? Не понимаю, — растерялся милиционер.

— Что такое отец, не понимаете? — насмешливо посмотрел на него Виктор.

— А как же? То есть, он что? Ничего про тебя не знал, что ли?

— Вот именно.

— Постой, а как же алименты? Не платил, что ли?

— Мать не берет с него алиментов.

— Понятно… Это вы, значит, первый раз встретились?

— Ага… я его нашел.

— Понятно… — Милиционер задумался, глядя на Виктора. — А фамилию, адрес кто дал? Мать?

— Справочная дала.

— Понятно, — опять повторил лейтенант и вдруг взял со стола протокол и порвал его, швырнул в корзину обрывки. — Присядь, чего стоишь? В ногах правды нету. Ну, присядь, присядь, не выдрючивайся!

Виктор уловил в его голосе дружелюбные нотки, присел на краешке стула, закинул ногу за ногу.

— А зачем к нему пошел, а? Нет, ты не подумай, я так… по-человечески интересуюсь. Увидеть хотелось? Или что? Денег просить?

На последние слова Виктор презрительно усмехнулся.

— Ну конечно, не денег, это я так, — младший лейтенант поскреб в затылке. — Ну а зачем тогда?

— Морду набить, — с неохотой произнес Виктор.

— Так ведь он все равно ничего не понял, — младший лейтенант даже обрадовался, что Виктор заговорил. — И даже если б ты ему сказал, кто ты есть, он все равно ничего не понял бы, вот ведь какая штука.

— Почему?

— Да потому… Если он за… Тебе сколько лет? Шестнадцать, семнадцать?

— Шестнадцать с половиной.

— Если он за шестнадцать с половиной лет ни разу про тебя не вспомнил, не поинтересовался, как его сын родной живет… э-эх, вот ведь люди, ч-черт! — махнул рукой младший лейтенант. — Совести у них нет.

— А у кого она есть? — вновь усмехнулся Виктор.

— Ну-у, брат, ты того… загибаешь. У меня, например, совесть есть. У него, — он ткнул в сторону сержанта. — У тебя, я думаю, совесть есть?

— Почему вы так думаете?

— Ну, потому, что… пошел же ты к нему? Нашел адрес и пошел. А знаешь, почему? Это в тебе твоя оскорбленная совесть говорила, точно, точно, не улыбайся. За мать обида, за себя. Думаешь, я не понимаю? Вот ты скажи, ты смог бы ударить человека слабее себя, а? Смог бы или нет?

— Н-не знаю… — Виктор вдруг смутился, опустил голову.

— Вот я не смог бы, честно говорю. Совесть не позволит, И ты не сможешь, я ведь вижу. Совесть — это, брат, самая главная черта в человеке! — Младший лейтенант говорил с таким воодушевлением, что Виктор опять опустил голову.

Младший лейтенант достал из шкафчика шинель, надел ее, аккуратно застегнулся:

— Ну, пошли… Дежурство мое кончилось.

— Только сегодня узнал, что мать школу с золотой медалью закончила и университет с отличием, не ожидал я от нее такой прыти, — усмехаясь, рассказывал Виктор. — Почему-то казалось, что она всегда на чужой шее жила.

— Часто с матерью ругаешься? — покосился на него младший лейтенант.

— Бывает… Не люблю я ее.

— За что?

— За все. — Виктор смотрел в сторону.

Они шли по бульвару. Быстро темнело.

Разом зажглись фонари и засверкали сугробы.

— Небось, идешь и думаешь, и чего этот мент ко мне прицепился? — с усмешкой проговорил младший лейтенант, покосившись на Виктора.

— Да какая вам разница, что я думаю, — пробормотал Виктор. — Пожалели, а теперь в душу лезете. Это что, плата такая, что ли?