Баженов проектировал много. Но не все проекты принимались. Опального зодчего сторонились. Василий Иванович был вынужден снизить таксу за свои работы. Архитектор уведомлял: «Особы, желающие воспользоваться приобретенными им знаниями относительно проектирования каких-либо строений, могут быть уверены об точном и скором исполнении их требований. А для избежания всякого неудовольствия нужным почитает назначить платеж за таковые труды на следующем основании. Ежели прожектируемое строение будет на 12 саженях, то за план оного, фасаду и часть профиля с переделкою того, ежели угодно будет, то двух раз требует он не более 125 рублей, половинное число денег наперед; ежели же оное будет более 12 сажен, то за каждую свыше 12-ти платить должно еще до десяти рублей». Эту таксу Баженов включил в прошение, поданное им в Управу благочиния 18 февраля 1790 года (за № 3008) по поводу проекта устройства художественно-архитектурной школы и галереи. Ссылаясь на незанятость «должностями», Баженов просил разрешить собирать учеников и проводить с ними занятия у себя дома, «сообщая им все нужные сведения об архитектуре, живописи, скульптуре, перспективе, оптике, гравировании, мозаичной работе и во всех тех науках и художествах, которые с ними главными искусствами имеют непосредственное свое соотношение». Срок обучения Баженов предлагал около пяти лет, плата — 150 рублей в год. Если же ученик пожелает освоить искусства, «с архитектурою тесную связь имеющие», то плата повышалась до 300 рублей. Но при этом Баженов добавлял, что «бедных и неимущих родителей дети могут приходить к нему обучаться без всякой платы, лишь бы только имели они нужные способности и были бы добронравны».

Василий Иванович, таким образом, осуществил свою давнишнюю мечту. Вспомним, как еще в 1770 году в своем автобиографическом отступлении («Мнение архитектора Баженова о Кремле») зодчий писал: «Если бы только я установиться мог, то б вся веселость была в том, как иметь у себя маленькую партикулярную Академию, к сему уже и приготовляю в Москве мальчиков, с коими уже маленькое начало имею, но только препятствиев к моему намерению весьма есть много».

Школа, организованная Баженовым, просуществовала недолго. Разного рода трудности организационного порядка и постоянные денежные затруднения вынуждали отказаться от желанной затеи. Не удалось зодчему в полной мере осуществить и другой план — учредить в Москве постоянно действующую публичную художественную галерею, где выставлялись бы не только картины, но и работы архитекторов, их эскизы, чертежи, проекты.

В поисках заработков Баженов вынужден соглашаться на живописные работы. В 1782 году ремонтировался Донской монастырь. Собор заново расписывался фресками. В этой работе принял участие и Василий Иванович. По его эскизам работал художник А. И. Клаудо. Иногда Баженов и сам участвовал в живописных работах.

Соборная роспись затем подновлялась, переписывалась. Поэтому трудно сказать, что осталось от кисти самого Баженова. Исследователи предполагают, что его рисунок на историческую тему («Татары у стен Кремля») сделан специально для росписи Донского монастыря. Другую художническую работу Баженов выполнил для церкви Ивана Воина в Замоскворечье, на Якиманке (ныне улица Димитрова). В «Русских достопримечательностях» дается такое описание исполненного им иконостаса: «В 1791 году новый иконостас в четыре яруса с позолоченными колоннами и резьбою (на царских дверях резное изображение «сошествия во ад») сделан по рисунку знаменитого в свое время архитектора и первого вице-президента Василия Ивановича Баженова. Одновременно с иконостасом была устроена над престолом деревянная с орнаментами сень на 6 колоннах, составленная, собственно, из двух крестообразно положенных дуг, по карнизу ее малые образа, числом 8, поставлены были в деревянных кругах».

Это сооружение в 1859 году, при обновлении храма, было уничтожено по распоряжению митрополита Филарета, который, впрочем не без оснований, нашел, что иконостас не соответствует масштабам храма.

«Масоны стремились использовать просветителей, поскольку у тех были идеи, расшатывавшие существующий строй. В свою очередь, масонство могло предложить высшую форму конспиративной организации. Однако критика существующих режимов велась теми и другими с разных позиций, и по мере осознания несовместимости позитивных целей передовые люди отдалялись от масонства, а Радищев, например, отзывался о нем резко отрицательно», — замечал в своей работе «Русское просветительство XVIII века» советский исследователь, доктор исторических наук А. Г. Кузьмин.

Выступая вроде бы с позиций политического либерализма и религиозного свободомыслия, проповедуя утопическую картину «райского труда» в будущем космополитическом государстве, масоны вместе с тем были далеки от революционных идей, от интересов народа.

Показателен в этом смысле такой пример. Накануне французской революции Радищев после длительного молчания вновь взялся за перо, вернулся к литературной деятельности. В 1789 году он публикует «Житие Ф. В. Ушакова», где характеризует нравы бюрократии и рассматривает их как неизбежный результат политического строя.

В следующем году выходит другая знаменитая книга Радищева — «Путешествие из Петербурга в Москву». И вновь он проявляет себя глубоким реалистом, показывает нужды крестьянства, описывает существующие нравы, выступает против холопства, слепого прислуживания начальству и высказывает мысль, что свободная и добродетельная личность — это человек, который верен своей совести, высшим идеалам, а не деспотам и знатным господам. Эту же революционную мысль Радищев проводит и в другой своей работе — в «Беседе о том, что есть сын отечества». Он пишет, что «истинным сыном отечества» не может быть ни рабовладелец, ни послушный раб и слепой исполнитель воли начальника».

Как отнеслись к этим идеям масоны? Они обрушились на Радищева с критикой, ибо усмотрели в его трудах мысли, противоречащие орденским законоположениям о смирении рядовых масонов, их повиновении «провидцам-мастерам», коим уготована особая миссия и особливый дар «воздействия на властелинов». Подогреваемые орденским начальством, русские масоны поспешили отмежеваться от революционного мировоззрения Радищева. Например, И. В. Лопухин бросился откровенно восхвалять Екатерину II, другой масон, M. M. Херасков, в своих новых произведениях стал высказываться в защиту существующего режима, выступать против революции, рисовать в своих трудах картины утопического государства, где царствуют добрый монарх, справедливые законы, труд и согласие. В ход пускается также элементарная хитрость, подсказанная орденским руководством. Лопухин и Кутузов, знавшие о том, что их письма распечатываются и копируются на почте, стали регулярно обмениваться корреспонденциями, в коих «разъясняли» сущность масонского учения, показывали его гуманность, оправдывали государыню и обличали «нечеловеков, злоупотребляющих ею доверенностью». Это было своего рода масонское обращение к престолу через черный кабинет, к которому, кстати, императрица осталась равнодушна. Ее волновало другое…

Г. Макогоненко в своей книге о Новикове и его времени замечал, что «масонство в целом как идеологическое движение, характерное для XVIII века, было явление антиобщественное. Этим и объясняется, в частности, что в дальнейшей своей истории в XIX и XX веках оно превратилось в активнейшее против трудящихся масс движение».

Чем же тогда объяснить, что Екатерина II, непосредственный и ревностный представитель самодержавия, не только не доверяла масонам, но и активно против них выступала? Дело в том, что в реальность революционных идей просветителей императрица не очень верила. Этим, видимо, и следует объяснять ее показное увлечение «опасными идеями» и не менее показное покровительство знаменитым французским авторам-просветителям. Что же касается масонов, влиятельных вельмож, которые, за редким исключением, не отличались революционностью мышления, то в них Екатерина II усматривала более реальную опасность. И опасность не столько для существующего строя, сколько для престола. Ее беспокоило ограничение масонами самодержавной власти.