В первом рассказе, высмеивая тайну ордена и обладателей высоких градусов, интригующих доверчивых людей деланием из ничего золота, Новиков пишет: «Золото есть и всегда будет предметом искания всякого рода людей… Что купцы предприемлют для приобретения золота, всем известно. Да и самые дворяне, сии божки, втуне приемлющие, а даром не дающие, чего не делают для золота? особливо в нынешние просвещенные времена!» Далее следует пародия на розенкрейцерские «практические науки», в том числе на «прогрессистские» лекции Шварца.

Второй рассказ — это, по существу, сатира на изданную Шварцем книгу «Хризомандера» и разоблачение шарлатанской деятельности обладателей «таинств». Эти публикации вызвали негодование не только у Шварца, но и тайных берлинских мастеров.

«…Розенкрейцеры, поняв, что подчинить себе Новикова не удастся, что превратить типографию в центр масонско-мистического книгопечатания Новиков не позволит, стали смотреть на созданную Типографическую компанию как на чисто доходное предприятие. — Справедливо замечает в своей книге «Николай Новиков и русское просвещение XVIII века» советский исследователь Г. Макогоненко. — Именно у них, у розенкрейцеров, появилось пристрастие к «экономике», к наживе за счет книжной торговли. Именно они хотели превратить Новикова в предприимчивого управляющего, который бы заботился о доходах своих хозяев. Об этих настроениях красноречиво говорят письма Кутузова (А. М. Кутузова. — Примеч. В. П.) из Берлина. Отправленный совершенствоваться в «таинственных науках», увлеченный поисками гомункула, он не забывает о мирских делах, все время беспокоясь, что типография приносит малый доход. В своих письмах Трубецкому он упрекает Новикова в нерадении и предлагает московским «братьям» решительно «ограничить планы Новикова».

Но ограничить планы Новикова одними масонскими указаниями было трудно, и розенкрейцеры убедились в этом.

В 1784 году умер Шварц. На его место был назначен барон Шредер, который начал с того, что под разными предлогами ограничил власть Новикова в ложах. Далее он приказал прекратить регулярные собрания, на которых русские масоны имели привычку откровенничать, обмениваться мнениями, и велел выполнять масонские задания секретно, доверяясь лишь розенкрейцерскому начальству, каковое доверило Шредеру вести тайную переписку и осуществлять связь с русскими масонами.

Вскоре Шредер неожиданно выехал в Берлин. Через князя Трубецкого барон сообщил, что «получает наследство от весьма богатого дяди» и намерен значительную сумму употребить на приобретение гендриковского дома на Садовой. По планам Шредера в этом доме должны разместиться типография, жилые комнаты типографских рабочих и служащих, больница, благородный пансион, аптека, книжная лавка, помещения для розенкрейцеровских заседаний.

Барон Шредер приказал русским масонам уговорить Новикова заняться домом, заготовкой материалов и перестройкой помещений. Предполагалось, что затраты будут делаться в долг, «до получения от барона денег».

Расчет был верный: Николай Иванович не откажется, так как затраты и хлопоты в данном случае связаны с будущими конкретными благородными делами членов масонского братства, с подлинной заботой о человеке. В таком деле разногласия и личные отношения должны отступить на задний план, и Новиков постарается доказать, что он честный «брат» и движим высокими помыслами.

На этом благородстве, на доверчивости барон Шредер и «купил» Новикова.

Николай Иванович потратил все свои сбережения, много денег взял в долг, до возвращения барона. В переоборудовании и ремонте купленного дома, а также в деятельности Типографической компании активное участие принял Баженов. Это были для него бескорыстные, но приятные хлопоты, отвечающие душевному настрою.

Когда затраты были произведены, князь Трубецкой получил от Шредера письмо, в котором он уведомлял, что дядя требует от него, «чтоб он пошел в герцогскую службу, женился бы и там остался жить, так он его сделает всего имения наследником, но что он на это не согласился, дядя, осердясь, сделал наследником другого… и он остался ни с чем…»

Такая «шутка» могла бы закончиться разорением Новикова. Но русские масоны, члены Типографической компании, коих было 14 человек, оказались более порядочными, чем их розенкрейцеровский начальник. Было решено сообща покрыть расходы и взять гендриковский дом в компанию. А когда барон Шредер вернулся в Россию и узнал об этом решении, он не замедлил вложить и свою долю, чтобы попасть в число пайщиков.

Однако авантюра барона с деньгами имела свое развитие. В 1787 году Шредер, хорошо знавший натуру Новикова, стал спекулировать на его «масонской совести» и спровоцировал издателя на огромные затраты в помощь голодающим крестьянам. На сей раз Новиков не колебался, он искренне и с энтузиазмом выступил в роли мецената, благодетеля бедняков. Баженов, ставший к этому времени близким другом Новикова и активным членом Типографической компании, считал, что это и есть часть той конкретной работы, ради которой существует масонское братство, поставившее себе целью «приближение к златому веку Астрея». Разумеется, сам Баженов участвовать в меценатстве не мог, ибо располагал весьма скромными средствами. Но он всячески старался быть полезным Новикову, а посему чувствовал себя причастным к помощи беднякам. Вскоре хлебные и денежные запасы Новикова иссякли. Но большие надежды издатель и его друзья возлагали на новую типографию, на прибыль от книг, которые недавно начали печататься. И именно в это время Шредер потребовал свою долю, вложенную в компанию. Под вопрос тем самым было поставлено все предприятие, так как наличных денег не было ни у Новикова, ни в кассе компании. С огромным трудом удалось выйти из затруднительного положения. Пришлось просить в долг у друзей, а также заложить в опекунском совете дом, где располагались аптека и типография.

Разорить Новикова, лишить его издательской базы не удалось. Деньги Шредеру были возвращены. Но масонская месть на этом не прекратилась.

В 1787 году барон навсегда уехал за границу. (Русского подданства, несмотря на долгое пребывание в России, он так и не принял.) Свою дальнейшую масонскую месть Шредер осуществлял планомерно и, надо сказать, результативно. Он прекрасно знал о настроениях Екатерины II, ее отрицательном отношении к масонству и с том, что именно в эту пору «берлинский двор» проявляет к России, как выражалась императрица, «в полней мере свое недоброхотство».