— Знаешь, а мне бы не помешала пара обновок, — сказала я Адеру, прижав к щеке полоску розового атласа, чтобы прикинуть, идет ли мне этот цвет. — Я ведь все, что у меня было, оставила в Сент-Эндрю, когда мы оттуда сорвались. А последнее из моих украшений мне пришлось продать, чтобы мы смогли доплыть до Бостона.

— Не напоминай, — сухо отозвался Адер.

Мистер Дрейк попросил Джонатана встать на портновскую скамейку перед самым большим зеркалом в доме и принялся снимать с него мерки с помощью портновской ленты. Он одобрительно пощелкивал языком, отмечая прекрасные пропорции телосложения Джонатана.

— Ой-ой-ой, какой же вы высокий, — приговаривал портной, водя руками по спине Джонатана, по его бедрам. Наконец он измерил длину брючины — от ступни до паха. Я едва не застонала.

— Налево, — не добавляя лишних слов, сообщил мистер Дрейк своим ассистентам, послушно записывающим мерки.

Заказ для портного получился длинным: три сюртука, полдюжины пар брюк, дюжина сорочек, включая одну нарядную, отделанную кружевами, для особых случаев; четыре жилета, не менее десятка галстуков. Новая пара сапог для верховой езды. По три пары шелковых и шерстяных носков и подтяжки для них. И все это — только на первое время. В дальнейшем, как только из Лондона и Парижа доставят новую партию тканей, мистера Дрейка ожидал новый заказ. Портной еще не закончил записи, когда Адер положил перед ним на стол крупный рубин. Не было произнесено ни слова, но, судя по улыбке на губах Дрейка, тот остался более чем доволен платой. Он, конечно, не знал, что камень не был редким. Адер достал его из шкатулки, где лежало еще много таких. Эти сокровища достались Адеру во времена ограбления Вены. Словом, таких камней у него было полным-полно.

— И, пожалуй, еще плащ для моего компаньона. С подкладкой из прочного атласа, — добавил Адер, вертя рубин на столе, как волчок.

Рубин привлек внимание всех, кто находился в комнате, и только я заметила, как Адер устремил на Джонатана долгий восхищенный взгляд. В этом взгляде было столько восторга и желания, что у меня сердце остановилось от страха. Боже, что ожидало моего Джонатана впереди?

Портной укладывал в саквояж свои принадлежности, когда к Адеру явился незнакомец. Это был серьезный джентльмен с двумя бухгалтерскими книгами и переносным чернильным прибором. Они тут же удалились в кабинет, не сказав никому ни слова.

— Ты знаешь, кто это такой? — спросила я у Алехандро, глядя, как закрывается дверь кабинета.

— Стряпчий, — ответил тот. — Когда тебя не было, Адер нанял стряпчего. Это можно понять: он поселился в этой стране, и у него много сложностей с управлением заморской собственностью. Время от времени дела накапливаются. Ничего особенного, — сказал Алехандро таким тоном, словно речь шла о чем-то самом скучном, что только можно было вообразить. Ну, и я перестала думать об этом — на время.

— Чепуха какая-то, — сказал Джонатан, когда Адер сообщил ему, что сегодня в дом придет художник и сделает наброски для его портрета маслом.

— Было бы настоящим преступлением не запечатлеть тебя на холсте, — возразил Адер. — Люди с гораздо более скромной внешностью обессмертили себя, заказав свои портреты, которые теперь, как это ни прискорбно, украшают стены фамильных особняков. В частности, этого особняка, — сказал Адер и указал на портретную галерею, которая была арендована вместе с домом и являла собой нечто вроде родословной напрокат. — К тому же миссис Уорнер мне рассказала об этом художнике. Она считает его весьма одаренным, и мне хотелось бы увидеть, достоин ли он расточаемых ею похвал. А ему стоит поблагодарить Бога за то, что ему достанется такой натурщик, уверяю тебя. Благодаря твоему лицу он сможет сделать карьеру.

— Мне совсем не интересно помогать кому-то делать карьеру, — буркнул Джонатан, понимая, что битва проиграна. Он позировал художнику, но не слишком помогал тому: то разваливался на стуле, то облокачивался на руку, и лицо у него почти все время было унылое, как у мальчишки, который ждет не дождется, когда закончатся уроки.

Я все время, пока шли сеансы, сидела на подоконнике и неотрывно смотрела на Джонатана. Я словно бы вновь открывала для себя его красоту за счет быстрых набросков, которые художник делал углем. Художник во время работы то и дело усмехался. Он явно был рад своей удаче. Мало того что он рисовал такого красавца, так ему еще и платили за работу.

Как-то раз один сеанс рядом со мной просидел Донателло. Некогда он был натурщиком у известного живописца и придирчиво наблюдал за техникой рисунка приглашенного художника. Но вскоре я обратила внимание на то, что Джонатан интересует его куда больше, чем художник.

— Из него получится прекрасный любимчик, правда? — вырвалось у Донателло в какой-то момент. — Можно судить по портрету. Адер заказывает только портреты своих фаворитов. Одалиску, к примеру, тоже рисовал художник.

— А что это значит — быть фаворитом Адера?

Донателло лукаво посмотрел на меня:

— Ой, не притворяйся. Ты сама уже какое-то время — фаворитка Адера. В чем-то ты до сих пор ею остаешься. Поэтому ты знаешь: это дело непростое, обременительное. Он ждет от тебя ежечасного внимания. Он очень требователен, и ему все быстро приедается — в особенности когда речь идет о постельных играх.

Донателло расправил плечи. Он словно бы хотел сказать, как он счастлив, что ему теперь нет нужды придумывать новые способы ублажения Адера. Я пытливо взглянула на Доната, изучая черты его лица. Он был красив, но его красота была навсегда разрушена каким-то горем, которое он в себе носил. Потаенная злоба крылась в его глазах, губы кривились в нехорошей усмешке.