На пару с Большим Подельником из министерства финансов Юрик упер из федерального бюджета какие-то совсем уж зловещие миллионы, при этом Юрик ходил на допросы к следователю в затрапезных, обвисших спортивных штанах с Черкизовского рынка и в прохудившейся футболочке с оттянутым воротом. Прибеднялся.

Я думал, зачем такому человеку миллионы, если он вынужден их скрывать… Ладно бы какая-то сверхидея владела индивидумом. Но не было никакой ни сверх, ни просто идейки. Ничего, совсем ничего. Только страсть к чемоданчику в вокзальной камере хранения и тайное рассматривание сокровищ в запертой кабинке общественного нужника.

И все же трудно держать богатство внутри себя. И Юрик с наслаждением повествовал о том, как откатывал в минфин 20 % — затем докручивал полученное до исходной цифры, затем крутил для собственной радости — не альтруист же. Месяцы как-то терялись в календарях, озверевшие пенсионеры колоннами вступали в КПРФ, пенсии от этого не появлялись, Юрик все наваривал и наваривал, учителя и угледобытчики объявляли то забастовки, то голодовки, милиционеры, дабы прокормиться, сколачивались в шайки, Юрик наваривал, Ельцин обещал лечь на рельсы.

В конце концов Юрик осмелел настолько, что кинул даже Большого министерского Подельника. Тот помутился рассудком и отнёс на Юрика заявление в Генеральную прокуратуру: «Меня ограбили!». Генеральный прокурор недоуменно пожал плечами и сделал то, что предписано законом. И теперь подельники перестукивались, делясь отчаянием, и изыскивали совместные пути выхода из создавшейся ситуации.

«Ты биг рашен мафия!» — восхищенно говорил Шагули Юрику. Тот мерзко хихикал и кокетливо потуплял глазенки.

Какое же мучительно тоскливое это занятие, пересказывать перепитии чьего-то обогащения. Еще мучительнее слушать их от первоисточника. Юрик веселился, излагая всю эту чушь, всю эту никчёмность, которую большинство землян считает чем-то выдающимся, восхищается и благоговеет перед ушлыми пройдохами, построившими своё собачье счастье на их глупости. Тоскливо до смерти. Я не могу читать Теодора Драйзера, всех этих финансистов, титанов и стоиков, мне противен их мир. И ещё больше я ненавижу ильфо-петровского Бендера — героя нынешних времен — шустрое ничтожество с убогой и уродливой мечтёнкой о белых штанах. Плохо мне, плохо… Серое апрельское небо над жёлтым домом, жёлтые окна следственного управления, прокурорские галки на антеннах, жёлто-коричневые стены камеры, арифметически одарённый идиот Юрик…

— Шагули, спой мне песню своего детства…

Пакистанец садится на мою кровать под окном, облокачивается на мои согнутые в коленях ноги и начинает тихо, мягким голосом петь грустную, очень грустную, долгую индийскую песню. Я не знаю, о чём в ней поётся, но душа говорит, что песня эта сложена человеком, которому тоже было очень хуёво…

Наступает вечер.

А ещё весной бывает пасха.

— Ай нот исламик! Я не исламик, ибать-колотить! — темпераментный пакистанец вскочил и выговаривал это прямо Юрику в лицо, несколько испуганное, надо заметить, лицо.

Около получаса до этого эмоционального всплеска Юрик, гундося как митрополит, разъяснял пакистанцу на тему пасхи, что оно такое, когда и как отмечается и, вообще, зачем. Объяснял путано, много выдумывал, но полагал, что для нерусского сойдет. Потом Юрику показалось, что Шагули его совсем не понимает, а кивает ему, как дурачку, из жалости. И он бросил в сердцах что-то вроде: «Да вам, мусульманам, всё одно, что пасха, что седьмое ноября!»

Шагули понял. И вспыхнул.

— Андре, братиська, я не исламик! Мой мама индиан и кристиан, мой папа бога нет… Какоя исламик, какоя муслим?

— Успокойся, Шагули. Просто в России думают, что в Пакистане все муслим.

Юрик тоже почувствовал себя неловко и, извиняясь, положил руку на плечо возмущённому. Шагули немедленно сбросил руку с плеча.

— Андре, братиська, я хочу кристиан! Ес, я сижу призон Россия и хочу кристиан!

— Шагули, — я даже растерялся, — ты хочешь стать христианином? То есть, креститься?

— Ес, да, кристиан! — очевидно, пакистанца замкнуло.

Как мог, я объяснил ему, что сам обряд крещения — это просто такое шоу для особо впечатлительных, своего рода кодировка. А если он хочет стать последователем учения Иисуса… «Ес, Исса!» — шумно отреагировал Шагули. Если он хочет стать настоящим последователем учения Иисуса, то он должен отречься от земной жизни и тупо сдохнуть, желательно, мучительной смертью. Ради чего — так пока и не выяснено.

— Тьто есть «отреться»? — уточнял детали пакистанец.

— Баб не ебать, чарс не курить, «Блестящих» не слушать, телевизор не смотреть.

— Чарс не смокинг?!

— Ноу.

— «Блесьтясие» ноу?!

— Ноу.

— Не ибать, не колотить?!

— Ноу.

— Тотьно пизьдець… Давай, братиська, шоу!

Шоу так шоу.

Набрав полный тазик водопроводной воды, я трижды окунул туда пакистанца. Арифметик, в высоком, как у мультяшного звездочёта, колпаке из газеты «Московская правда», прочёл над окунутым стихотворение Блока, где про ночь, аптеку и фонарь. Из двух спичек, перевязанных ниткой, был сооружён крестик и тут же вручен по назначению. Осталось сочинить для нового человека новое имя.