Пакистанец. Отец — таджик. Мать — индийка (или как: индуска, индианка, индиянка?). Не важно. Родом из горного, известного своими героиновыми нарколабораториями штата Пешавар — но это выяснилось позднее.

«Шагули Али» — представился иноземец.

Молящийся детина вообще никак не отреагировал на мое появление в камере. Детина был сильно занят выпрашиванием у иконного изображения спасения от обвинительного приговора.

История его преступления была действительно печальной. Один из лидеров крупного московского бандформирования. Преуспевал и, как водится, охуевал. В кураже этого преуспевающего охуения, со своего собственного мобильника вызвал на стрелку трёх воров, где тех и положили посредством снайперской винтовки.

Теперь он ожидал неминуемой расправы в отместку за убийство тюремных лордов, наплевать ему было на следствие, он в буквальном смысле тронулся рассудком, рехнулся от страха. Глаза его то метались, то проваливались куда-то вглубь черепа, в ступор. Руки ходили ходуном. Курил он непрерывно, даже когда разговаривал с иконами, тоже курил. Крошки еды сыпались изо рта, он не помнил, от какого куска откусывал и вся пища на его части стола была надкусана, брошена и забыта. Топчась на крохотном пятачке у двери и параши, он вслух задавал и задавал один и тот же вопрос: «Как отмазаться? Как отмазаться? Как отмазаться…». Страх — это всё, что осталось в его сознании.

Вместе с пакистанцем они пробыли три месяца, но даже имени своего сокамерника детина не знал. Надо ли говорить, что пакистанец не понимал ни одного слова по-русски. Допрашивали его с переводчиком, а в камере… понятно, что в камере.

«Как отмазаться? Как отмазаться?» — бормотал перепуганный лидер, роняя пепел в суп. «Пиздец тебе», — отвечал ему я. Мне хотелось вызвать в нём хоть какое-то возмущение, хоть что-то человеческое. Но тщетно. «Пиздец?» — обреченно переспрашивал лидер. «Однозначно», — подтверждал я и продолжал обучение пакистанца упрощённому русскому языку

— Тьто это «пизьдець»? — живо откликался быстро обучаемый Шагули.

«Это все!» — «Тьто?» — «Капут» — «Не пония» — «Энд, полный, финиш лайф, жопа аболютли!» — «Аа… пизьдець, пизьдець…»

Шагули начал разговаривать матом, не понимая, что это мат.

Арестовали его на Шереметьевской таможне. При себе у него было три паспорта. Один с его фотографией, но на другое имя. Второй на его имя, но с чужой фотографией. Третий — и с чужой рожей, и с чужими данными. Обкуренный, он запутался, забыл, в котором из паспортов стоит виза. Достал все три. Его препроводили. Героин находился в баллончиках от бритвенной пены «Жилетт», но наполнены они были наполовину — чтобы вес совпадал. Видеосканер выявил странную наполненность баллонов… Пассажира рейса из Карачи передали чекистам. Тюрьма.

В телевизоре пела девушка в черных очках, которую продюсеры впаривали обывателю как слепую от рождения. Домашний беспроигрышный бизнес — торговля калеками и сиротами.

«Ты здесь, я знаю точно, ты здесь…» — жалобно выводила слепенькая. Шагули подпевал, как слышалось ему:

— Пизьдець, я знаю тотьно, пизьдець… — и это было действительно от души.

Шагули — это не какой-то вульгарный наркокурьер с отравой в анусе, человек-фарш. Нет. Пакистанский Пешавар поделен между шестью влиятельными семьями. Пять семей испокон веков занимались наркотиками, шестая — золотом. Так вот Шагули приходился младшим сыном главе одной из наркосемей, этническому таджику Али. Но испытывал отчаянную потребность в независимости. Пытался начать самостоятельный бизнес, налаживая сеть героиновых поставок по всему миру. Но — наивен был до глупости… Вследствие чего сидел в тюрьме американской, индийской, бельгийской, бразильской и даже в Саудовской Аравии, где головы рубят — откуда отец выкупал его исправно, журил, но не препятствовал такому крайне авантюрному налаживанию деловых связей.

Шагули говорил по-арабски, знал языки фарси, дари и урду, от матери научился хинди, свободно общался на английском, а теперь погружался в пучину русского мата. Клянусь, я не обучал его этому специально. Но из сотен произносящихся слов Шагули в первую очередь выхватывал и мгновенно вводил в употребление именно матерные слова.

Любимыми выражениями у него стали: «Хуйня, братиська», «ибать-колотить», ну и «пизьдець» — куда ж без него.

«Хуйня, братиська!» — подбадривал он трясущегося лидера. Тот упирался в него остекленевшими лосиными зенками и переспрашивал: «Хуйня?»

— Хуйня, братиська! — отвечал пакистанец и добавлял неизменное: — Я знаю тотьно, пизьдець…

В марте пошли дожди с тяжелым снегом и лидера свезли в сумасшедший дом — залечивать душу для неминуемого суда. Вместо лидера, с матрасом в одной руке и с франко-русским словарем коммерческого лексикона в другой, в камеру вступил новый русский банкир Юрик — так он сам назвался.

Типично советское детство глубоко провинциального мальчика с выдающимися арифметическими способностями, родители которого даже не подозревали об этом даровании. Бездна комплексов, кличка «Ботан», секция настольного тенниса — пинг-понг… Запоздалая служба в вооруженных силах, где бригадный особист приметил дарование, на то он и особист. Поступление в МГИМО — по армейской квоте. Глубокое проникновение в тайны всемирного шельмования, именуемого «мировой экономикой». Выпуск. Общее фото курса. Все друг друга презирают и улыбаются.

Первая мошенническая комбинация, в результате сбывшаяся мечта булочника — «мерседес» и полный отдел сотрудниц без экономического образования, но с большими сиськами.

Вторая комбинация, третья… Наконец-то разучился носить ондатровые шапки. Банк в центре Москвы с идиотически витиеватым названием «Водопадо».

Шагули называл банкира «Юрьк», как в моем детстве на Средней Волге, где глотают последнюю гласную: «Слышь, Юрьк, ты в чо играш?».

Мы играли в покер. Доминошная тюремная версия дворового покера: все шестерки — козыри, дупель 1:1 и 1: «пусто» — джокеры… Под запись. Шагули нервничал, проигрывая, и когда мы с банкиром перебрасывались парой слов, которых пакистанец еще не изучил, то он выпрыгивал из-за стола и возмущенно кричал: «Я пония, пония… Вы — рашен мафия!»