Питт помешкал у входа; у него появилась даже не мысль, а убеждение, что в планы адмирала Сандекера вкралась какая-то ужасная, чудовищная ошибка. Этого они никак не ожидали.

В проходе появился Ханневелл и присоединился к нему. Он стоял рядом с Питтом, глядя на почерневшие стены, на изуродованный и кристаллизовавшийся металл, на расплавленные петли, на которых когда-то висела деревянная дверь. Он устало прислонился к косяку, полузакрыв глаза, словно приходил в себя после транса.

— Мы найдем очень мало полезного для себя.

— Мы ничего не найдем, — решительно отозвался Питт. — То, что оставил огонь, несомненно подобрали наши неизвестные друзья. — И, словно подчеркивая свои слова, провел лучом фонарика по палубе, осветив несколько перекрывающих друг друга отпечатков на саже, ведущих от двери и к двери. — Посмотрим, что им было нужно.

Они пошли по коридору, переступая через обломки и пепел на полу, и вошли в соседнее помещение. Здесь находилась радиорубка.

Большинство обломков нельзя было узнать. Мебель превратилась в обожженные деревяшки, радиооборудование — в массу расплавленного металла и затвердевшего припоя.

Обоняние к этому времени адаптировалось к зловонию и окружавшей их гари, но к виду отвратительной, уродливой фигуры на палубе они не были готовы.

— Милостивый боже! — ахнул Ханневелл. Он выронил фонарик, тот покатился по палубе и остановился возле изуродованных остатков головы, осветив череп и зубы, очищенные от сгоревшей плоти.

— Не завидую его смерти, — сказал Питт.

Ужасное зрелище оказалось для Ханневелла чересчур. Он с трудом выбрался в коридор, и его вырвало. А когда вернулся, то выглядел так, словно сам только что выбрался из могилы.

— Простите, — смущенно сказал он. — Никогда раньше не видел сгоревшие трупы. Не представлял себе, как они выглядят, да и не думал об этом. Не очень приятное зрелище, верно?

— Приятных трупов не бывает, — сказал Питт. Его самого начинало тошнить. — Если эта груда на палубе указывает на то, что нас ждет, мы найдем еще четырнадцать таких же.

Поморщившись, Ханневелл наклонился и подобрал фонарик. Потом достал из кармана блокнот, направил на него свет и перевернул несколько страниц.

— Да, вы правы. На корабле было шесть членов экипажа и девять пассажиров, всего пятнадцать человек. — Он отыскал еще одну страницу. — Этот бедняга, должно быть, радист Свендборг — Густав Свендборг.

— Может, да, а может, нет. Точно мог бы сказать только его дантист.

Питт смотрел на то, что когда-то было живым, дышащим человеком из плоти и крови, и пытался представить себе, каков был его конец. Стена красно-оранжевого пламени, как из печи, короткий нечеловеческий крик, обжигающий болезненный шок, мгновенно доводящий до безумия, переплетенные в танце смерти руки и ноги.

Смерть в огне, когда последние мгновения проходят в неописуемой боли, — ее боятся все люди и животные.

Питт наклонился и стал внимательнее разглядывать тело. Глаза его сощурились, губы поджались. Он словно наглядно представлял себе эту смерть. Сгоревшее тело свернулось в позиции зародыша, подтянув колени к подбородку и плотно прижав согнутые руки к бокам, и съежилось под действием страшной температуры. Но внимание Питта привлекло нечто иное. Он направил луч фонарика на пол и осветил изогнутые стальные ножки кресла радиста, торчащие из-под изуродованных останков.

Ханневелл с лицом, окончательно утратившим естественный цвет, спросил:

— Вы нашли что-то интересное в этой отвратительной фигуре?

— Посмотрите, — ответил Питт. — Похоже, бедный Густав сидел, когда умер. Его кресло сгорело буквально под ним.

Ханневелл ничего не сказал, только вопросительно посмотрел на Питта.

— Вам не кажется странным, — продолжал Питт, — что человек спокойно погиб в огне, не пробуя вскочить или убежать?

— В этом нет ничего странного, — с каменным лицом ответил Ханневелл. — Огонь охватил его, когда он сидел за передатчиком и посылал сигнал SOS.

Он закашлялся, борясь со рвотой.

— Господи, от наших предположений ему ни жарко, ни холодно. Пойдем отсюда. Поищем остальных членов экипажа, пока я еще в состоянии ходить.

Питт кивнул, повернулся и вышел за дверь. Они с Ханневеллом двинулись в глубь корабля. Машинное отделение, камбуз, кают-компания — везде им открывалась такая же картина смерти, что и в радиорубке. К тому времени как в рулевой рубке обнаружились тринадцатое и четырнадцатое тела, желудок Ханневелла постепенно вновь успокоился. Ханневелл все время заглядывал в свой блокнот и делал пометки карандашом. Наконец осталось неподчеркнутым только одно имя.