Своим громким криком они пытались подбодрить себя.

Я по прежнему пританцевывая поплелся к ним. От длительных танцев меня шатало. Глаза блестели, волосы на животе и… других местах в беспорядке… Да, вообще-то со стороны я выглядел достаточно дико. Хорош гусь… кость… т. е. гость, в их новофинских Палестинах.

— Посмотри на него внимательно…

— Смотрю.

— Ну, что похож этот, заплеванный огрызок, на самого разыскиваемого преступника всего побережье?

— Вроде нет.

Они между собой о всякой ерунде толкуют, а меня от холода опять начинает бить озноб.

— Смотрю на тебя и удивляюсь, какой ты сегодня настойчивый, — опять насмешка в голосе. — Посмотри внимательно, как его трясет.

— Э… Да у него же ломка…

— Ясное дело, не от холода же его так колотит.

Полицейские предусмотрительно продолжали сами себя успокаивать, но пистолетики на всякий случай в кобуру не возвращали.

Вытирая рукой щедро струящийся с посиневшего огузка пот, я, пошатываясь и дико таращась по сторонам, молча стоял под их перекрестной перепалкой.

— Страхуй меня, — сказал самый смелый из их дуэта и тотчас крикнул мне. — Иди сюда.

Я подошел.

Рука из-за потока света одной рукой тычет дулом, а второй сует под мой пьяный сизый от предутреннего холода нос фотографию и спрашивает:

«Видел его?»

Видно чтобы направить поток моих мыслей в правильной русло держит в руке двадцатку. Как раз столько, сколько здесь стоит одноразовая доза на короткое время снимающая большинство проблем.

Я глянул в изображение. Мама дорогая! Я готов был увидеть все, что угодно… Включая бесплатно распространяемую фотографию обложки библии. Присмотрелся… Знакомый типус, с наглой, вызывающей рожей… Очень неприятная личность… Однако… Вот те раз, это ж я сам и есть. Собственной персоной. Постриженный, ухоженный в бабочке и брюках. Не будучи в силах удержаться от отвращения, я еще раз поморщился

Местный мент, еще раз повторил: «Видел?»

— Баба твоя? — спрашиваю у него, не попадая от холода зуб на зуб.

— Нет, пока… — отвечает не понимая, о чем это я.

— Так это Шопен, — догадался я продолжая ознобной трясучкой скрывать акцент.

— Ты чего, пупсик, — фамильярно обиделся полицейский. — Какой же это Шопен?

— Шопен играл на аккордеоне, — вломилась в разговор голого с одетым еще одна «ума палата». — Звали его Фредерик, а на фотке, какой-то русский.

Он перевернул фотографию на оборот и по слогам прочитал: «Кирилл Новиков.»

— Так Шопен, тоже был поляк, — сдуру встрял я со своими знаниями.

— Сам ты поляк, — разоружил он меня и добавил назидательно. — Шопен, был Шопеном.

Поговорив с умными блюстителями порядка, у меня сложилась ошибочное мнение о том, что каждый финский портовый полицейский большая дока в области Шопене. Мало того с умным пообщаешься, сам будешь гораздо умнее. Они в свою очередь доказав мне, что я ни фига, не разбираюсь в современной музыкальной жизни, многозначительно между собой переглянулись.

Обе высокие договаривающиеся стороны, довольные друг другом расстались.

Двадцать долларов я не получил. Остался при своих интересах.

Полицейские в штатском, чтобы не пачкать свою машину заразными наркоманами оставили меня в покое. Конечно, если бы на мне была хоть ветка петрушки или пучок укропа они бы даже водительские права у танцора проверили, а так о чем разговаривать? Он, хоть и голый, но не король. Горсть пепла, жменя пота или насекомых и больше ни фига…

И в самом деле.

Вези меня в участок.

Там выясняй кто я такое и зачем я такое? А в это время особо опасный преступник проберется в их страну они его не задержат и не получат свои законные премиальные деньги…

Пока мы разговаривали на музыкальные темы, взошло холодное чухонское солнце. Я осмотрелся на каком свете существую. Вид хранилища и все, что находилось рядом, вызвало у меня чувство глубокого удовлетворения…

Я забрался по пожарной лестнице на крышу непонятного здания и залег там на отдых.

Очень удобно. В деревянной будке, продуваемой всеми ветрами Залива, завалился в угол и проспал пару часов. Для полного восстановления сил, этого конечно же не хватило зато отдохнул.

Днем развлекал себя серьезным занятием. Достав из карманов брюк, два слипшихся денежных брикета. Раскладывал их на солнышке и сушил.

Сколько было градусов на черной крыше, по их Фаренгейту — не знаю. А по нашему Цельсию, зашкаливало градусов за пятьдесят, как минимум. Если бы не найденная тень, и не имеющаяся в стоящей здесь же тачке дождевая вода, я бы там от жары рехнулся. Хорошо хоть ветерком накатывало со стороны моря-океана. А-то, просто беда.