Лена обняла девушку. По рассказам Интисар она знала, как они с Худой, еще в детстве оставшись без матери, любили своего отца.

— Ступай домой, Интисар, — мягко проговорила она. — Вам же надо… ну, в общем, иди. Я за тебя отдежурю.

— Но я…

— Знаю. Ты дежуришь сегодня у тяжелых. Ничего, я справлюсь. Иди, я сама скажу мадам Борсайд.

Нет, все-таки зря она напросилась в ту палату, не предполагая, что здесь ее недавний ночной кошмар повторится наяву.

Она немедленно выделила из двух десятков солдат его.

…На койке лежал обрубок человека — она не смогла найти иного определения. Голова его была полностью забинтована, оставалась лишь неширокая щель для глаз. Они были закрыты.

Этот кусок туловища был покрыт простыней. До пояса. Дальше не было ничего. И она немедленно вспомнила свой страшный сон. Но эта половина человека жила: над койкой возвышалась стойка с капельницей, из бутылочки, укрепленной на ней, в исколотую вену левой руки, бледной и худой, капала какая-то бесцветная жидкость. Правая рука бессильно свисала вниз. Лена, склонившись над раненым, хотела поправить ее — и отшатнулась, словно пораженная ударом тока.

На указательном, чуть согнутом пальце правой руки солдата она разглядела маленький треугольный шрам.

Поднос с тампонами выпал из ее рук и, задев за край койки, с шумом упал на пол.

Последним, что она увидела, был удивленный и встревоженный взгляд доктора Бахтияра, совершавшего утренний обход.

…Ахмед рассказал ей эту смешную историю из своего детства еще в Минске. Как-то мать купила банку импортного бананового джема. В семье Аззави детей любили, даже баловали и ни в чем не ограничивали, а потому они, едва мать отправилась куда-то по своим делам, схватили банку и тут же «оприходовали» покупку, поочередно черпая вкуснятину ложками. Когда очередь дошла до младшего, Ахмеда, немного джема оставалось лишь на дне банки. Он сунул руку с ложкой в узкую горловину и…

И тут оказалось, что вытащить руку назад невозможно. Поначалу это показалось детям забавным, и они начали смеяться над незадачливым братом. Но время шло, мать не возвращалась, а рука так и оставалась внутри банки. Ахмед заплакал. Тогда старший брат, Тарик, как самый умный, предложил просто разбить банку молотком. Он заверил испугавшегося Ахмеда, что больно не будет: удар ведь придется не по руке, а по стеклу. Он взял из кладовки молоток, Ахмед зажмурился. То ли стекло было очень толстое, то ли Тарик не рассчитал силу, но после первого удара банка не разбилась. Тарик решил ударить посильнее — и Ахмед закричал от боли. Мало того, что молоток задел руку, так еще несколько кусков стекла впились в его пальцы. Один из осколков и оставил на пальце треугольный шрам.

…Когда она открыла глаза, склонившийся над ней доктор Бахтияр совал ей под нос ватку с нашатырным спиртом. Он смотрел на женщину с симпатией и тревогой.

— Вам стало плохо, мадам Лена? Почувствовали внезапную слабость? Закружилась голова? Неудивительно при такой работе. Ночные дежурства через день. Я попрошу мадам Борсайд, чтобы вам дали несколько дней отдыха, вы заслужили его, как никто. Ну-ка, давайте поднимайтесь…

Подхватив Лену под мышки, он помог ей встать.

— Это… Ахмед.

— Что вы говорите?

— Ахмед, мой Ахмед, — бормотала она.

— Кто? Он? — доктор Бахтияр кивком головы указал на искалеченного солдата. — Нет, мадам Лена, вы что-то путаете. Его фамилия э… Башир. Помнится, несколько дней назад я по вашей просьбе наводил справки. Хасим Башир. Смотрите, — он показал на картонную карточку, прикрепленную к спинке кровати.

— Это Ахмед, — упрямо повторила она.

— Почему вы так считаете?

— Смотрите, — Лена указала на правую руку раненого. — У него шрам на пальце. Ахмед рассказывал, как он получил его.

Врач взял бессильную руку солдата, внимательно осмотрел палец.

— Да, шрам. Вижу. Ну и что? Разве не может быть подобного шрама у Хасима Башира? В жизни бывают и не такие совпадения, мадам Лена… — заметив, что женщина хочет возразить, доктор Бахтияр проговорил: — Ну, хорошо, сколько лет вашему мужу?

— Тридцать… три.

— А посмотрите, что написано здесь, — он вновь указал на карточку. — «Хасим Башир, 24 года». Как вы это объясните?

— Я… я не знаю.

— А я знаю. Вам надо отдохнуть, мадам Лена.

В тот день он впервые пришел в себя.

Серый невысокий потолок, прорезанный разбегающимися во все стороны трещинами, пущенная прямо поверх штукатурки электропроводка, лампочка в засиженном мухами плафоне…

Он скосил глаза. Койки, на которых, покрытые простынями, лежат какие-то люди.

Он помнил и ту последнюю атаку, и широкую спину бежавшего перед ним солдата, и взрыв, после которого наступила густая, липкая как смола чернота. Он не мог вспомнить только одного — кто он такой. То есть он наблюдал себя как бы со стороны: какой-то человек с автоматом выскакивает из окопа по сигналу атаки, поскользнувшись, бежит по изрытой воронками земле, видит ослепительно яркую вспышку, расколовшую подернутое рассветной дымкой утро, падает лицом в грязь… И опять: выскакивает, бежит, падает, выскакивает, бежит, падает… Что было потом и что было до этого, он не знал. Как будто он родился в том окопе и умер там же, в двух шагах от него, скошенный градом осколков.