В тот день погибло почти два десятка человек. Если бы иранский пулеметчик повел стволом пулемета на один — два дюйма левее, тогда он, Ахмед, бежавший рядом, упал бы на землю, нашпигованный свинцом. Нет, видно Аллах уготовил ему другой конец и в другое время.

Дождь перестал накрапывать.

— Приготовиться к атаке! — послышалась команда.

Ахмед проверил магазин старого с выщербленным прикладом автомата, передернул затвор.

— Вперед!

Он перемахнул через бруствер, поскользнулся в жидкой грязи и побежал вслед за остальными. Прямо перед ним прыгала широкая спина Рашида Шарки, деревенского учителя из-под Самарры — тучного немолодого мужчины, с которым Ахмед тоже познакомился в учебном лагере. У Ахмеда мелькнула предательская мысль, что если тот так и будет бежать впереди, то пуля, предназначенная ему, Ахмеду, достанется Рашиду.

Слева и справа начали рваться снаряды: иранская артиллерийская батарея открыла огонь по многократно пристрелянному участку.

…«Это — мой», — с каким-то удивительным спокойствием подумал Ахмед за долю секунды до того, как разорвавшийся метрах в трех справа от него снаряд превратил нижнюю часть его туловища в кровавое месиво из мяса и раздробленных костей.

Их медовый месяц на самом деле продолжался всего четыре дня — именно столько власти оплачивали молодоженам. Эти деньги покрывают пребывание в любом роскошном отеле Багдада. Вообще-то этот срок обычно не превышает трех дней, но начальство решило поощрить Ахмеда как одного из своих лучших работников. Лена совсем не пожалела о том, что у них не будет свадебного путешествия. Она знала, что все их путешествия с Ахмедом еще впереди.

На нескольких легковых автомашинах, под завязку забитых родственниками и друзьями Ахмеда, а также приглашенными на свадьбу музыкантами, они подъехали к отелю «Палестина». После нескольких зажигательных танцев, исполненных прямо на парковке под громкий стук барабанов, Ахмед подхватил Лену в белоснежной фате на руки и легко понес к входу.

Их сопровождали аплодисменты, вспышки фотоаппаратов, смех и добрые пожелания.

— Ну, вот мы и одни, — шепнул он ей на ухо в лифте и нежно поцеловал.

В Минске они не были близки физически: встречаясь с ней, Ахмед ни разу не позволил себе ничего такого. «Ленка, а у тебя с ним было?» — спросила ее однажды любопытная Наташа, но Лена одарила подругу таким взглядом, что та больше никогда не затрагивала эту тему. Впервые они с Ахмедом заговорили о детях здесь, в «Палестине», под тихий шелест потолочного вентилятора.

— Пусть первым будет мальчик, — прошептал он, щекоча ее ухо своими жесткими усами.

— Пусть, — согласилась Лена. — Или девочка.

— Или… сразу двое. А потом — потом у нас будет много детей. Как у моих родителей.

Нежно лаская друг друга, они продолжали мечтать.

Ласки и поцелуи Ахмеда становились все настойчивее. Он крепко прижал ее к себе, и Лена почувствовала, что его возбуждение нарастает. Она читала, слышала от девчонок в институте, как это бывает в первый раз, и инстинктивно напряглась. Ахмед уловил перемену в ее настроении и замер.

— Что? — тихо шепнула она. — Я… боюсь сделать тебе больно. Она очень нежно поцеловала его.

— Не бойся. Любимый человек не может сделать больно.

…Потом она долго лежала без сна и, прислушиваясь к ровному дыханию спящего Ахмеда, смотрела в украшенный замысловатой восточной лепниной потолок. В голове ее вертелась строка из популярной когда-то эстрадной песенки — «Неужели это мне одной?». Неужели это ей одной? Теперь ей казалось, что даже одна эта ночь, когда она впервые почувствовала себя желанной и любимой женщиной, легко перевешивает все то, что ей пришлось пережить в последние месяцы: неприятности в институте, отчужденность родителей, неожиданно возникшую между ней и друзьями сдержанность, если не настороженность.

Их номер находился на четырнадцатом этаже. По утрам, устав от полных страстной любви ночей, они выходили на балкон и любовались пейзажами столицы. Лене, которая в своей жизни еще не видела ничего, кроме их двухкомнатной ивацевичской «хрущевки» и невзрачной общаги политеха, их апартаменты показались королевскими покоями: здесь стояли цветной телевизор, холодильник, имелись два кондиционера, телефон, ванная комната, а дежуривший круглосуточно персонал был готов выполнить любой каприз.

— А хочешь, я почитаю тебе свои стихи? — спросил он однажды.

— Ты… ты пишешь стихи? — удивилась Лена.

— Нет. Я начал писать, когда встретил тебя. В Минске. Знаешь, ты вызвала во мне такое… такие чувства, что я просто не мог не писать. Они посвящены тебе.

Он начал читать. Оказалось, что арабский язык может быть не только гортанным, резким и отрывистым, но и певучим, мелодичным. Она мало что понимала и улавливала лишь отдельные слова — «любовь», «цветок», «птица»…

— Перевести?

— Не надо, — ответила Лена, прижимаясь к нему. — Я все поняла…