Пусть обратится у тебя в пепел то золото, которое окажется в гробе! Это будет справедливым наказанием тебе, который и в гробах тревожишь давно умерших.

Смотри, кого ты обидел и кого обнажил, раскапывая гробы и перерывая прах? Того, кто не может сказать живым, ни что он терпит, ни много ли у него было золота в гробе.

Какой это Скирон, или Тифей, или исполин приходит грабить мертвых и мою могилу? Что это? Где гнев, карающий раскопателей гробов? Пора уже молниям разить злых.

Помогите, мертвецы! Но какая сила у мертвых? Помогите, соседи! Но кто же иной и погубил меня? Ты медлишь еще, Правосудие? И гробу губитель — золото. Так я буду стоять до последнего огня.

Правосудие, судии, законы, судилище, и вы помогаете злодеям! Иначе этот гроб не был бы разорен неприязненной рукой, которая и у давно умерших требует золота.

Возделанная земля дает плоды, песок — золото, шелковичный червь — тонкие нити, а гробница — прах. Если же у тебя и из костей добывается золото, то не оставляй ни одной кости в земле: пусть из всех течет золото!

Видно, человеку наскучило уже проводить по земле борозды плугом, переплывать море, брать в руки всенизлагающее копье, а только бы с киркой и со свирепым сердцем в груди, входя в гробницы отцов, искать там золота, когда и мою красивую гробницу взрыл какой–то нечестивец ради корысти.

Семь на свете чудес: стены, статуя, сады, пирамиды, храм, еще статуя и гробница. Восьмым же чудом была я — огромная, высокая, далеко вверх возносившаяся с этих утесов гробница. Но, первенствуя по славе у умерших, возбудила теперь ненасытность твоей неистовой руки, человекоубийца.

Было время, что незыблемо стояла я, гробница, многим превышая вершину горы, как издали видный утес, а теперь поколебал меня ради золота домашний зверь, и я потрясена руками соседа.

Кто расхитил эту могилу, которую со всех сторон объемлет собой венец из четырехгранных камней, тот стоит, чтобы его самого заключить в этот памятник и отверстие тотчас заделать над нечестивцем.

Преступное дело видел я на дороге — раскопанную могилу. Всему этому виной коварное золото. Но если и добыл ты себе в ней золото, то нашел худое. А если вышел из могилы ни с чем, то понапрасну умышлял такое нечестивое дело.

Сколько раз сменялась при мне человеческая жизнь! Однако же и я не избегла рук губителя соседа. Не убоявшись ни Бога, ни святости умерших, немилосердно опрокинул он на землю меня, величественно стоявшую здесь гробницу.

Бегите все прочь от этого злодея — опустошителя гробов, когда он так легко разорил такую громаду, а не сам скорее ею раздавлен! Дальше, дальше бегите от него! Этим угодим мы умершим.

Увы! Увы! Смотря на этот высоко воздвигнутый, но уже разрушенный памятник, предвижу близкое бедствие, угрожающее раскопателям гробов и окрестным жителям. Но враг не минует казни, а наше дело — пролить слезы об умерших.

Величествен гроб Мавзолов. Но он в уважении у карян. Там нет руки, разоряющей гробы. А я отличался своим великолепием у каппадокиян, и смотри, что потерпел! Напишите на позорном столпе имя убийцы мертвых.

Под горой стояла стена, и потом она упала; из кучи же лежащих вместе камней, как холм, возвысилась я, гробница. Но что это значило для златолюбцев? Ничто. Они сокрушили меня до основания.

У мертвых и памятники мертвы. А кто воздвигает великолепную гробницу праху, тот пусть и потерпит за сие, потому что этот человек не расхитил бы моего гроба, если бы и с мертвецов не надеялся получить золота.

Какой это памятник и чей? — Не знаю; на столпе не видно надписи, потому что опрокинут он прежде гробницы. А какого времени? — Работа памятника старинная. Скажи же, чья зависть расхитила это? — Злодейские руки соседа. Что хотелось им найти? — Золотую обводку.

Кто ни будет проходить мимо моей гробницы, пусть знает, что потерпел я эту обиду от нового наследника. Хотя у меня не было ни золота, ни серебра, однако же красота этих блещущих сводов подала мысль, что у меня есть и то и другое.

Стань ближе и плачь, смотря на этот памятник умершего. И я был некогда великолепен, а теперь служу памятником на гробе бедняка. Не строй гробницы, другой смертный! Чему быть с ней, кроме того, что будет разорена златолюбивой рукой?

Вечность, заклепы угрюмой смерти, глубины мрачного забвения, мертвецы! Кто и как смел поднять руки на мою гробницу? Как смел? И святость умерших не оберегает их?

Я, гробница, покрываюсь позорными ранами, вся изъязвлена, как человек на губительной битве. Неужели это угодно смертным? И какой противозаконный предлог! Из меня извлекают мертвеца, как будто золото.