Я открыл дверь и тихонько вышел. Несколько минут я стоял во дворе, подавленный, в сильном замешательстве. Было стыдно случившегося и обидно, очень обидно… Я медленно побрел к себе домой — к Мец-майрик. По дороге встретил Тутуша, моего приятеля, но я не остановился, а только кивнул и пошел дальше. В ушах у меня все время звучали злые слова брата и брань нани… Наверное, он не сказал бы так, если бы мы с ним, как прежде, жили под одной крышей, подумалось мне.

Когда я пришел домой, Мец-майрик хлопотала возле очага на веранде. Я сел на тахту.

— Проголодался? — спросила, не оборачиваясь, Мец-майрик.

— Нет… — буркнул я.

Бабушка продолжала возиться у огня, не переставая мешала деревянным половником какое-то варево в казане. Сидя на тахте, я стал бесцельно стучать по ножке стола неизвестно как очутившейся у меня в руках палкой. На душе было тяжело, гадко…

— Ты чего это, Геворг-джан? — вдруг повернулась ко мне Мец-майрик.

— А что?

— Какой-то уж очень молчаливый. Подрался с кем?

— Нет… — Я с остервенением стучал по ножке стола. Потом через несколько минут: — Мец-майрик…

— Чего тебе? — спросила бабушка, не поворачивая головы. — Геворг, перестань, ради бога, а то голова разболелась от твоего стука.

Я перестал долбить ножку стола.

— Ну, говори, что ты хотел спросить?

— Может брат брата ненавидеть?

— Чего это ты вдруг? Опять что-то не поделили с Грантиком?

— Да нет… Это я просто так спрашиваю… — Мне почему-то не хотелось рассказывать бабушке о сегодняшней ссоре с братом. — Может?..

— Нет, не думаю. Я что-то не слыхала о таком случае. — Потом, перестав мешать половником в казане и уставясь в одну точку: — А впрочем, может, и бывает такое, кто его знает…

Мы помолчали несколько минут.

— Как ты думаешь, папа меня любит? — нарушил я молчание.

— Чего это ты вдруг?

— Ну, я хочу сказать, после того, как папа с мамой развелся, он считается и моим отцом или только Грантика?

— Ну конечно, он вам обоим отец. То, что тебя судом отдали маме, а Грантика — папе, ничего не меняет.

— Но Грантика он все-таки любит больше?

— И тебя любит.

— Нет, теперь он меня не любит, — вздохнул я. — Если бы он меня любил, он и мне прислал бы что-нибудь…

— А что? Он прислал посылку?

— Да. И в ней Грантику прислал рубашку, носки и танк.

— Ах во-от оно что, — глядя в огонь, задумчиво протянула Мец-майрик. Потом вдруг, быстро глянув на меня: — А ты знаешь, наверное, у него не хватило денег купить что-нибудь и тебе. Да, да, конечно, не хватило. В следующий раз он и тебе купит. — Потом, поднявшись с места, оживленно: — Вай, совсем запамятовала! Тетушка Сопан угостила меня конфетами, а я принесла их для тебя да и забыла про них. Они там, в шкафу, сейчас принесу, Геворг-джан.

В то последнее лето войны 1944 года не успели мы с Грантиком приехать на летние каникулы к нашим бабушкам, как сельские мальчишки сообщили нам, что в нескольких километрах от села солдаты строят узкоколейную железную дорогу.

В начале августа по узкоколейке прибыл первый состав, а с ним вместе и воинские части.

Военные устроились на новом месте быстро. К концу дня на пустыре возник палаточный городок, а вечером даже задымила походная кухня — огромный котел на колесах.

Спустя два дня я, мой брат Грантик, лопоухий Тутуш и еще двое мальчишек побежали к военному лагерю. Не решаясь подойти близко, мы присели на небольшой пригорок, что был в десяти или пятнадцати шагах от крайней палатки.

Поглазев некоторое время на лагерную жизнь, мы уже собрались было уходить, как вдруг из самой крайней палатки вышел коренастый, плотный солдат в гимнастерке с расстегнутым воротом. Он был старый, лет сорока, а может, и больше. Лицо его заросло светлой щетиной так, что пушистые выгоревшие на солнце усы поначалу не очень бросались в глаза. А вообще-то, вид у него был вовсе не воинственный, даже, наоборот, какой-то уж очень мирный и добродушный. Может, потому, что он был без пилотки, а в руках держал широкий кожаный ремень.

— Эй, мальцы! Говорит кто-нибудь из вас по-русски? — крикнул он, увидев нас.

Мальчишки выжидающе уставились на меня и Грантика.

Я вскочил на ноги и крикнул:

— Я говорю!

— Хочешь помочь солдату Советской Армии?

— Ага, хочу.

— Солдату, который храбро сражался с фашистами на фронте?

— Хочу.

— Солдату, который, получив два тяжелых ранения, долго пролежал в госпитале?

— Хочу, — с готовностью ответил я. — А что надо делать, дяденька, а?