Наконец в прихожей снова раздались шаги и голоса. Го­лоса звучали спокойно.

Щелкнул замок входной двери, скрипнули петли — Уля по­няла, что посетитель уходит. Зенек, не знакомый со звуками этого дома, замер в ожидании.

— Ушел? — нервно спросил он, когда на пороге появился доктор.

— Ушел, ушел, — успокоил его доктор.

Уля заметила, что лицо отца разгладилось, он был явно доволен, как человек, благополучно прошедший нелегкое ис­пытание.

— Я думал, вы меня туда позовете, — растерянно прого­ворил Зенек. Он все еще не мог поверить, что опасность ми­новала.

— Как видишь, не понадобилось, сержанту достаточно бы­ло того, что я сам ему рассказал, — ответил доктор. — Ну-ну, успокойся...

О чем они беседовали с милиционером, доктор не сооб­щил, словно это были сущие пустяки. Улыбнувшись, он ска­зал шутливо:

— Теперь у нас есть дело поважнее — давайте-ка ужинать! Зенек, поняв, что расспросами его мучить не собираются,

заметно повеселел, даже как будто улыбнулся в ответ.

Начались приготовления к ужину. Уля накрывала на стол, а Зенека отец попросил зажечь лампу и накачать воды, а по­том принести со двора дров. Он разговаривал с парнем не­принужденно, как со старым знакомым. А Зенек то и дело по­глядывал на доктора и все его поручения выполнял быстро и охотно.

За столом Зенек не сводил с доктора глаз. Тот был сего­дня необычно разговорчив и оживлен. Уля заметила эту пе­ремену, но ее это не обижало, а только удивляло. Возможно ли, чтобы отец так переменился из-за парня, которого до сих пор видел всего один раз и который к тому же обманул его?

Разговор не прерывался ни па минуту. Заметив копоть на стекле керосиновой лампы, доктор рассказал, что в будущем году в Ольшины проведут электричество. Зенек неловко, стесняясь, задал вопрос, другой. Зато, когда зашла речь о том, что старушка машина доставляет доктору массу хлопот, Зенек, оживившись, стал расспрашивать подробно, со знанием дела и попросил разрешения завтра осмотреть машину. А по­том Уля еще больше удивилась: отец заговорил о своей ра­боте. Раньше он никогда этого не делал, лишь изредка сухо и бегло упоминал о ней, считая, видимо, что никого его дела занимать не могут. Сегодня же он увлекательно рассказывал про больницу, про сложные операции, во время которых от сообразительности, энергии и самоотверженности врачей и сестер зависела человеческая жизнь...

Зенек слушал, и на лице его постепенно появилось то вы­ражение доверия и надежды, которое Уля уже видела од­нажды— в день поездки Юлека и Мариана в Стрыков, когда Зенек думал, что вот-вот увидит человека, которого искал так долго и так трудно.

В холостяцком хозяйстве доктора не нашлось запасного матраца. Правда, Зенек уверял, что ему хватит одеяла на полу террасы, но доктор не согласился и отвел Улю ноче­вать к пани Цыдзик. В чистенькой комнатке пани Цыдзик был новый зеленый диванчик, который она охотно предоста­вила на несколько дней в Улино распоряжение. Когда доктор ушел, пани Цыдзик хотела было расспросить Улю про гостя, но Уля отвечала неохотно, и та оставила ее в покое.

Девочка тихо лежала без сна и смотрела в темноту, за­ново переживая события минувшего дня — начиная с той ми­нуты, когда они узнали, что Зенека могут арестовать, и вплоть до ужина, который был таким мирным и радостным. Потом она стала гадать, о чем говорят теперь отец и Зенек, оставшись одни. Расскажет ли Зенек отцу про свою жизнь? Доверит ли он ему свою тайну? Она вспомнила, с какой добротой и сочувствием смотрел на Зенека ее отец, и вдруг почувствовала, что такого отца она может полюбить... Если б только он ее любил!

„СОЖГИ ЭТО ПИСЬМО"

Наутро Уля вскочила очень рано и побежала домой. Две­ри и окна были открыты настежь — доктор любил свежий утренний воздух. Уля вошла в прихожую и заглянула в каби­нет— как она и думала, отец уже сидел за столом. К вечеру он слишком уставал и всегда читал медицинские журналы по утрам, до отъезда в больницу.

Он не слышал ее шагов. Стоя в дверях, Уля жадно рас­сматривала его седеющую голову, его усталые глаза, прикры­тые тяжелыми веками, его узкие губы, обычно крепко сжа­тые или иронически усмехающиеся, а вчера так приветливо улыбавшиеся Зенеку.

Потом Уля заглянула на кухню. Зенека там не оказалось, постель его была убрана, на столе стояли синяя отцовская чашка и тарелка с хлебными крошками. Что это значит? Она снова подошла к кабинету.

— Доброе утро! — сказал доктор. — Я не знал, что ты так рано придешь, а то подождал бы тебя с завтраком.

— А Зенек?

— Он пошел на работу, туда же, куда вчера. Вернется к вечеру.

Какое разочарование! Уля надеялась, что наконец-то им с Зенеком удастся побыть вдвоем. И тогда, кто знает, мо­жет быть, они рассказали бы друг другу свои тайны, которые не, расскажешь при других, пусть даже самых близких людях.

— Я говорил Зенеку, что он слишком устанет, мы ведь вчера допоздна разговаривали («Значит, все-таки разговари­вали!»— отметила Уля), а ему, чтоб успеть на работу, при­шлось встать в половине пятого. Упрямый парень!—улыб­нулся отец. — Ну что ж, его можно понять — хочет немного подработать.

Уля заметила, что упрямство Зенека понравилось отцу, и ей это было приятно.

Доктор мельком взглянул на дочь и взялся за журнал, считая, видимо, что разговор окончен. Но Уле хотелось его продолжить.