— Я. . . прошептал Юлек. — Я не понимаю.

— А его отец? — тоже шепотом спросила Вишенка. — У него ведь есть отец?

— Отцу он не нужен, — ответила Уля.

«Отцу он не нужен»... Какие страшные слова! Конечно, и Вишенке, и Мариану, и Юлеку случалось слышать, как взрослые говорили о дурных родителях, о заброшенных, не­любимых детях, но сами они с подобными вещами не стал­кивались. Для них любовь родителей была чем-то само со­бой разумеющимся, как то, что после ночи наступает день, а после зимы — весна. Отец может сердиться, он может даже поступить несправедливо, но при этом он остается отцом! Л дом? Дома бывает весело и скучно, бывает хорошо, а бы­вает и плохо, но разве можно жить не дома? Из дому часто с удовольствием выбегаешь на улицу, уходишь, уезжаешь, но всегда возвращаешься, потому что это единственное место на земле, которое нельзя бросить совсем, как нельзя сбро­сить собственную кожу.

Вишенка видит свою варшавскую квартиру, свой уголок и маминой комнате, где стоит столик с двумя ящичками, за которым она решает задачи и пишет упражнения. В ящиках, кроме тетрадей, лежит множество разных вещей, к которым она привязана и в которых так приятно покопаться, чтобы оттянуть хоть немножко приготовление уроков. Иногда отец, придя с работы, незаметно кладет туда то шоколадку, то яблоко, то апельсин. Вишенка, обнаружив лакомство, при­творяется, что понятия не имеет, откуда оно взялось, отец делает вид, что вообще не понимает, о чем речь, и сваливает псе на маму, мама категорически отводит от себя подозре­ние, и все трое смеются и решают, что в квартире завелся домовой...

Мариану отец представляется за большим столом, по дру­гую сторону которого сидит он сам. . . Отец разложил под лампой лист миллиметровки, чертит и делает расчеты нового здания. Мариан то и дело отрывается от книжки — так при­ятно смотреть на тонкие, четкие линии, на маленькие, аккуратно выписанные циферки. Приходит мама и велит убирать со стола «все это хозяйство»— она будет накрывать к ужину. Отец протестует, ворчит, но потом все-таки складывает свои бумаги и говорит: «Пошли, сын, нас здесь не понимают. Здесь мама командует, а нас она и в грош не ставит». И сразу чув­ствуется, что это «командование» ему очень нравится...

А Юлек вспоминает озабоченный голос мамы, которая ловит его у самого порога: «А шарфик? А шапку?» Хвата­ешь шапку и шарф, заодно мама засовывает тебе в ранец конфетку или кусок пирога и наказывает сестренке Хеле: «Доченька, ступайте вместе, ты старшая, следи, чтобы он не опоздал и не гонял по улице с мальчишками». Юлек из-за маминой спины показывает Хеле язык, все равно он за пер­вым же углом вырвется из-под ее надзора. Вот с отцом хо­дить — это другое дело. Дома отцу частенько случается при­крикнуть на Юлека, но на улице он разговаривает с ним, как со взрослым, а если встретит мальчишку из их класса, обяза­тельно остановится, поделится впечатлениями о последних футбольных матчах. Юлеку все приятели говорят: «Отец у тебя — что надо».

И всего этого может не быть? Значит, бывают отцы, кото­рые, вместо того чтобы защищать своих детей, заботиться о них, говорят им попросту: «Иди куда хочешь, ты мне не нужен»?

— Уля! — тихо, растерянно зовет Вишенка.

— И что же. . . что же с ним теперь будет? — запинаясь, спрашивает Юлек. — Что он теперь будет делать?

— Он говорил тебе, куда пойдет? — допытывается Ви­шенка.

— В Варшаву. Но у него там никого нет.

Мариан и Юлек возвращались домой. Мариан шел боль­шими шагами, засунув руки в карманы, и, казалось, не за­мечал шагавшего рядом Юлека. Тот тоже молчал и с раздражением пинал ногами камешки и комья земли, время от времени сердито и обиженно поглядывая на брата. Ему страстно хотелось, чтобы Мариан заговорил, хотелось поссо­риться, а еще лучше — подраться и выместить на нем всю накипевшую со вчерашнего дня обиду, которая после рас­сказа Ули стала просто невыносимой.

— Мариан! — выкрикнул он вдруг. — Это все из-за тебя!

— Оставь меня в покое! — огрызнулся Мариан.

— Он пошел в Варшаву!.. — кричал Юлек. — Хотел бы я знать, что он там будет делать, в этой Варшаве!

— Отстань, понял?

— Здесь у него был остров, и мы, и шалаш. И мы его знали. А там?.. Он мог бы остаться на все лето! Л теперь он ушел и думает.. . — мальчик всхлипнул, подавляя рыда­ния,— и думает, какие же мы свиньи!—совладав с собой, докончил он горько.

Тем временем Вишенка и Уля все еще сидели на террасе.

— Скажи, — прошептала Вишенка, как только мальчи­ки ушли, — а он тебе говорил что-нибудь еще про своего отца?

— Нет.

•— Ничего-ничего?

— Да. Я его спрашивала, но он сказал, что мне этого не понять.

— Ведь это же ненормально — чтоб отец не любил сво­его сына, — глубокомысленно рассуждала Вишенка.— И знаешь, что я тебе скажу? Поэтому Зенек такой странный. Ведь правда, он странный? Как будто из другого мира.

Уля грустно подумала, что для нее этот другой мир не так далек, как для Вишенки.

— Зенек очень несчастлив, — тихо проговорила она. Круглые от волнения Вишенкины глаза смотрели на подругу с сожалением и раскаянием.

— Ах, Уля! . . А мы отпустили его, мы его не удержали, я и Мариан! Не могу себе этого простить, просто думать об этом не могу! Но ты понимаешь...—оправдывалась она,— я знаю, конечно, что такие случаи бывают, что люди иногда крадут, даже у нас в школе раз такое было... Но чтобы Зе­нек, Зенек взял чужие деньги — у меня это в голове не укла­дывалось. Ведь он. .. он такой замечательный, правда? А про яблоки, про то, что я сама... — она заикалась от стыда,— про это я намертво забыла. . .