Где теперь его Гризельда? С началом восстания Хмельницкого отправил он её вглубь Польши, и вовремя: 15 тысяч казаков напали на Лубны и сровняли замок с землёй, а население вырезали полностью.

Внезапно князь проснулся и увидел женщину в длинном белом одеянии, стоящую в дверном проёме. Длинные волосы струились тёмным дождём в неверном свете луны.

— Гризельда!

Женщина сделала шаг к его постели.

Князь отбросил одеяло и сел:

— Гризельда, любимая моя!

Он в эту минуту, ещё находясь во власти сна, не подумал о том, что никак не могла оказаться его жена здесь, за тысячи вёрст от Польши, в диком, разорённом войной крае, в дверях его спальни, в ночной рубашке. Меж тем женщина неслышной тенью скользнула внутрь спальни, и князь ощутил, как мягкое податливое тело прижалось к нему, а жаркие губы коснулись его губ и шепнули:

— Ярема, любый, мий, любый.

И в то же мгновенье он узнал её, узнал эти горящие глаза, эти высокие груди, прижимающиеся к нему сейчас, это горячее, страстное тело, этот тонкий аромат роз.

— Мрия, — князь резко поднялся, отстранив от себя льнущую к нему женщину.

— Я это, я… к тебе пришла.

— Уходи, Мрия, — он уклонялся от её объятий.

— Гонишь меня, а ведь я к тебе… сама.

— Уходи, Мрия, не хочу я, не могу, — Вишневецкий отодвинулся и расцепил обнимавшие его женские руки.

— А, не хочешь, меня, не хочешь, — вкрадчивый, мягкий с придыханием голос вдруг резко изменился и стал жёстким и звенящим, — тогда оставайся… один.

Мрия резко повернулась и направилась к выходу, в дверях обернулась:

— Ты пожалеешь об этом, князь Иеремия.

Князь махнул рукой, не придав никакого значения этим словам, он просто не понимал, не имел опыта, не представлял, на что способна оскорблённая женщина, которой пренебрегли.

Ни вино, ни женщины не интересовали князя, он не знал никого из женщин, кроме своей Гризельды, и только одна страсть владела им: любовь к воинскому делу, к оружию, к тому, что Иеремия умел хорошо делать, и что приносило ему истинную радость.

— Казаки сопротивляются отчаянно, необходимо пробить брешь в их обороне. Для этого можно использовать тактику татарской конницы, а для неё лучше всего подходят твои солдаты. Быстрые, стремительные, лёгкие, они налетают, как ветер, и когда противник втягивается в битву, немедленно исчезают. Если это повторяется несколько раз, противник изматывается, теряет бдительность, и тогда вступают в дело тяжёлые хоругви.

Давид внимательно слушал князя, ещё раз восхищаясь его талантом военачальника и обдумывая предстоящую задачу.

Утром 13 августа несколько сот конников попытались прорвать заслон из казацких возов. Казаки отражали все атаки, битва грозила затянуться. Всадники отряда Давида попятились, казаки, видя, что они одолевают, бросились преследовать отступающих конников, но те быстро ускакали. Такие попытки повторялись в течение дня неоднократно. Солнце уже склонялось к горизонту, когда стремительные конники в очередной раз атаковали позиции казаков. Казаки, как обычно, отражали все атаки, а когда конники под их натиском стали отступать, решили их преследовать. С полтысячи всадников вырвались из лагеря казацкого и бросились вдогонку за убегавшими. Уж больно велик был соблазн — догнать и порубить саблями. Конники Давида втянулись в узкую балку и, проскакав её насквозь, вырвались в степь. На их «плечах» в балку ворвались казаки. И тут произошло неожиданное: там, где заканчивалась балка, казаков встретила элита польского войска — тяжёлая конная хоругвь. Чуть больше тысячи отборных, хорошо вооружённых и обученных всадников на мощных конях. Они смяли казаков и почти всех уничтожили, немногие смогли выжить в этом бою и вернуться в свой лагерь. А вслед за ними в этот лагерь ворвались поляки. Разъяренные оказанным сопротивлением, мстя за страшные мучения и издевательства, которым подвергали казаки пленных поляков, те не оставили в городках и окрестных хуторах никого в живых.

Конечно, Иеремии Вишневецкому надо было сразу отправить восвояси служанку Мрию, которую взял с собою в поход по её просьбе. Она терпеливо сносила трудности голодного и опасного перехода через Волынь, она старалась угодить князю, не требуя взамен ничего. Но случилось, и князь махнул рукой. По натуре своей широкой, по смелости безоглядной не обратил внимания на слова служанки. И напрасно.

Темна августовская ночь, лишь звёзды падают, прочерчивая огненные следы на сине-чёрном куполе неба. Душно, только лёгкое дуновение ветерка приносит запахи зрелых плодов и увядшей травы. Тихо. Стрекотание кузнечиков, исполняющих свою вечную песню, вдруг прерывается визгливым лаем голодной, одичавшей собаки, учуявшей человека в непроглядной темноте.

В такую ночь разбойник и тать выходят с кистенём на дорогу, поджидая припозднившегося путника, да ведьмы в такую ночь водят хороводы, и нечистая сила вершит свои подлые дела.

Две тени с наброшенными на головы островерхими капюшонами, скрывающими лица, приблизились к окраине польского лагеря. Часовой устало зевнул, протёр глаза и напряжённо вгляделся в ночную мглу. Никого, лишь конь заржал и громко захрустел овсом в торбе.

Луна вдруг вышла из-за туч, своим краешком высветив женскую фигуру в длинном плаще, скользнувшую в заросли терновника.

— Это тебе от Вершителя, — почти неслышным шёпотом произнёс неизвестный на ухо женщине, передавая ей небольшой полотняный мешочек, — дело надо сделать завтра поутру.

Женщина, молча, взяла мешочек и сразу спрятала его в складках одежды. Потом так же, не говоря ни слова, повернулась и исчезла в большом доме. Ночные пришельцы растворились в темноте.

И ничего не нарушило более тишину одной из последних тёплых летних ночей.

Утром после завтрака к Давиду прибежал вестовой Вишневецкого: