– Как не помнить? Целый год изысканий… Помню прекрасно.

– И что там?

– Неудобное место. Мощный надвиг. Под доломитом пластические глины. Еще ниже – водонасыщенные слои. Это огромный каменный бутерброд на масляной подстилке. Статическое равновесие здесь хранится до первого катаклизма.

– Что вы имеете в виду?

– Сейсмику, – уклончиво ответил Соломин.

– Разве район сейсмичен? – удивленно спросил Арам. – Это же не Армения.

– Любой военный объект должен учитывать сейсмику, – сказал Соломин и усмехнулся. – На случай ядерного удара.

– Понятно. И что может породить встряска?

– Если произойдет нарушение связей, огромная масса скал со скоростью курьерского поезда пойдет по наклонной в сторону озера.

– Но там казармы, сооружения…

– Значит, все же построили? – растерянно спросил Соломин. – Надо же! Ведь мы строго предупреждали! Безобразие!

– Выходит, покупать хранилища опасно?

– Да. Это как дамоклов меч – над головой на нитке. Можно сто лет под ним стоять – и повезет. А может через час оборваться.

– Вы считаете, тратить деньги не стоит?

– Может, и стоит, но опасно. Если хотите, я посоветуюсь с Ковалевым. Мы вместе проводили изыскания…

– Мне достаточно вашего мнения, дорогой Аркадий Иванович. Вполне! Решение уже принято. Давайте еще по рюмочке. Прекрасный коньяк, верно?

…Два дня спустя после визита Арама в Москву в вечерней газете на последней странице появилось скромное сообщение в траурной рамке о скоропостижной смерти ветерана труда, старейшего работника Гипроспецсора – Государственного института специальных сооружений – Аркадия Ивановича Соломина, которая последовала из-за сердечной недостаточности.

У Клыкова гудели. Стол ломился от напитков и разносолов. В центре застолья, на почетном месте, сидел прапорщик Лыткин – новый знакомый хозяина.

Слева от прапорщика устроился Топорок. Еще левее – Веруньша, разбитная бабенка с вокзальной площади, волею Клыкова изъятая на время из бизнеса «нижнего этажа».

Прапорщик «долбанул» два полных фужера «Столичной», раскраснелся, повеселел. Вилка ему явно мешала. Он бросил ее и, подвинув к себе миску с соленой капустой, цеплял добрые порции пальцами, отправлял их в рот, запрокидывая голову, и при этом блаженно жмурился.

– Я думал, твой Лыткин гнилой интеллигент, – сказал Клыков Елизарову негромко, но так, чтобы его услышал и прапорщик. – А он, оказывается, свой парень!

Прапорщик перестал жевать, повернулся к Елизарову:

– Это ты меня интеллигентом выставил?

– Что вы, товарищ прапорщик…

– Зови меня Лёней, – прервал его Лыткин. – Мы на «ты»…

Клыков опустил на его погон широкую ладонь:

– Это по-нашенски! – Подмигнул Верочке. – Ты что, Веруньша, в одиночестве маешься? Обратила бы внимание на Лёню. Или не нравится?

– Я их стесняюсь, – произнесла Веруньша кокетливо. – Они такие строгие…

– Откуда такое мнение? – взбодрился Лыткин. – Я в хорошей компании без закидонов…

– Вова, – попросил Клыков Топорка, – пересядь. Пусть Лёня за девушкой поухаживает. Ты не против, Веруньша?

Пока они менялись местами, Елизаров поднялся, вознес вверх фужер.

– Предлагаю выпить за гостеприимного хозяина, – торжественно провозгласил он. – За Тимофея Васильевича. За его добрую и широкую натуру, умение сплотить вокруг себя хороших людей.

После того как выпили и закусили, Веруньша придвинулась вплотную к прапорщику и капризным тоном спросила:

– Что делают мужчины без закидонов, когда женщине зябко?

Лыткин левой рукой обнял ее и притянул к себе. Она весело засмеялась, потом встала и увела прапорщика в другую комнату. Клыков проводил их глазами, хищно прищурившись. Когда дверь закрылась, он запрокинул голову, плеснул в глотку полный фужер водки. Закусывать не стал: налил в фужер боржоми и с удовольствием запил большими, булькающими глотками. Он был доволен: пьеса шла по его сценарию.

Когда прапорщик и Веруньша вернулись, мужчины играли в карты «на интерес», а он, судя по куче мятых купюр, был достаточно крупным.

– Может, рискнешь? – спросила Веруньша. Она подвела кавалера к играющим, крепко держа его под руку.

Лыткин попросил сдать и ему. Банкомет – им был Топорок – выложил две карты.

– Очко! – возвестил Лыткин торжествующим голосом и швырнул на стол червового туза и трефовую десятку.

Топорок кинул карты себе и перебрал. Крякнул расстроенно, пододвинул выигрыш Лыткину. Сказал Веруньше с завистью: