Мацепуро расхохотался.

– Эк тебя задело! Да, конечно, узнал. Думаешь, когда Эргашев звонил, он мне объяснял, что капитан милиции из Москвы – бывший солдат с моей заставы? Это я все сам вычислил, когда разговор пошел.

– Ладно, поверю, – согласился Суриков. – А то чего доброго передумаете помогать.

– Врачу не помочь – преступление, – сказал Мацепуро серьезно. – А болезнь здешних мест надо лечить срочно. Прогнил организм власти. Прогнил начисто. Ткнешь, а внутри труха. Развалится все скоро к чертовой матери!

– Не узнаю вас, Савелий Ефимович. Раньше на политзанятиях вы каменной скалой за систему стояли. Вам говорили – сельское хозяйство рушится, что вы нам отвечали? «Да, отдельные негативные явления есть, но не надо их обобщать. В целом наш народ, руководимый и вдохновляемый, ведомый и направляемый…» Так примерно, а?

– Понесло? – спросил Мацепуро отчужденно.

– Зачем же? Просто хотелось, чтобы вы теперь не утрачивали верного представления.

– Я и не утрачиваю. Стою, на чем стоял. Стою твердо. Но вижу, что и где рушится. Вижу, что нет у нас власти дела, а только власть разговоров. Этого мне не запретишь? – и тут же, показывая свое нежелание продолжать, сказал: – Мой газик будет ждать тебя на спуске. Договорились?

Выйдя из здания штаба, Суриков сразу заметил Садека. Тот медленно прохаживался в густой тени платанов, росших над арыком, и явно его поджидал.

– Ты зачем тут? – спросил Суриков удивленно.

– Мало ли что, – ответил Вафадаров неопределенно. – Сейчас прямо к нам поедем. Отец тебя ждет. Прощание хочет устроить.

– Но я, – сказал Суриков растерянно, – далеко уезжать не собираюсь.

– Вот именно поэтому, – перебил его Садек. – Если Юсуф Вафадаров не устроит проводы, то даже зеленая бака – лягушка в хаузе Бобосадыкова не поверит, что гость уехал.

– Спасибо, – растроганно произнес Суриков.

– Спасибо потом, когда дело сделаем. А пока одна просьба. Будет разговор, не затрагивай войну. У отца это больное место. Все, что связано с войной, с наградами, его сильно расстраивает. А тут как назло вчера его друг-фронтовик умер. Особенно наград не касайся.

– Отца что, обошли? – опрометчиво спросил Суриков и сразу понял, что ляпнул нечто обидное, так враз помрачнело лицо Садека. Но ответил он спокойно, ничем не выдавая чувств:

– Наоборот. Слишком много наград за одну войну выдано. Так отец считает. Поэтому сам он носит в праздники только то, что действительно заслужил на фронте. У него четыре медали с войны – «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина» и «За освобождение Праги». Других он не признает.

– Почему?

– Все остальные, говорит, сделаны для того, чтобы откупиться от фронтовиков. Вместо того чтобы калеке прибавить сто рублей к пенсии, ему к праздникам медаль куют за рубль пятьдесят. И он должен быть доволен. К сорокалетию всем по ордену дали, а для чего? Когда выдают сразу пять миллионов орденов, они становятся не дороже значка ГТО.

– Отмечен массовый героизм, – сказал Суриков, отдавая дань демагогии.

– Массовый героизм… У нас так всегда говорят, когда не хотят заниматься каждым человеком в отдельности. Массовый героизм, массовый энтузиазм. Зачем тогда каждый из нас? Ты, я, мой отец? Ради всего святого, не скажи таких слов при отце…

– Прости, Садек. Я и при тебе не должен был их говорить. Да что поделаешь, нацеплялись на нас штампы, как репьи на овец.

– Хуб аст, Суриков. Хорошо. Теперь скажи, как ты решил действовать?

– Мне надо уйти с глаз, Садек. Поэтому сегодня я открыто уезжаю. Ночью вернусь. Мне поможет Мацепуро.

– И куда вернешься?

Суриков сперва замялся, потом честно признался:

– Думал, к тебе. У вас, как в крепости.

– Нет, – сказал Садек твердо. – Я тоже думал. К нам нельзя. Надо ехать в Пашахану. Это наш кишлак. Там живут два дяди – братья отца. Там три моих брата, их дети. Там Вафадаровых сто человек. Там две машины. Дядя Махбуб на пенсии. Тоже был фронтовик. Разведчик. Он всегда поможет. Три дня проживешь в кишлаке. Потом тебя привезут в город. Костюм поменяешь. Бриться не станешь. Совсем другой человек. Поживешь у тети Забаниссо. У нее большая квартира. Бывают приезжие. На тебя внимания никто не обратит. Я через два дня возьму отпуск…

– Принимаю, – сказал Суриков радостно. Он испытывал большое облегчение. Самый сложный вопрос, к которому он и приступать побаивался, разрешился так легко.

После ужина хозяева и гость прошли в сад. Удобно устроились на деревянном помосте, который расположился у домашнего пруда. Садек включил магнитофон. Нежная мелодия синтезатора завилась тонкой голубой ниточкой и стала сматываться в клубок. Вдруг кто-то рядом швырнул на пол огромный мешок битого стекла и несколько молотобойцев взялись лупить по нему кувалдами. Зарычал саксофон, запела флейта.