Я наклонилась к ней, погладила ее по лицу:

– Я обещаю, Алена.

– А теперь иди, тебя не должны видеть рядом со мной. Иди… Я люблю тебя, помни… – ей было тяжело говорить. Она умирала.

Я ничего не могла сделать. Мне нужно было идти. Никто не должен узнать раньше времени, что есть еще я. Нужно было идти. И я ушла. Я оставила ее одну на холодном полу, в чужом доме. Мне так хотелось остаться, взять ее за руку, вытереть кровь на лице, обнять, утешить. Но она умерла одна, совсем одинокой, так же, как и жила.

Я спряталась в рощице, отсюда хорошо был виден дом. Я видела, как вошел в дом Максим, как через некоторое время он вышел. Он прошел совсем рядом со мной. Я слышала его дыхание. Скоро он исчез в темноте… а я осталась… я должна была проводить Алену.

Издали я видела, как ее окружили люди, поднимали на носилки, несли к машине. Одна рука ее, прекрасная, тонкая, свесилась и болталась так некрасиво, так не похоже на мою Алену. Ее закрыли чем-то черным, но даже издали я видела рыжие волосы, словно горевшие в свете фар. Ничего больше у меня не было, ничего, кроме памяти о ней и о папе.

Я снова вспомнила, как играли мы тогда в снегу возле нашей избушки в том далеком серебряном лесу. Я помнила ее смех, и папины глаза стояли передо мной, и еще я вспомнила, какими остекленевшими, чужими и пустыми стали они после того, как прозвучал выстрел. Сейчас я вдруг подумала, что стрелять мог и Максим, ведь Алена так и не узнала, кто выстрелил тогда, кто из четверых. Может быть, стрелял не он, но ведь он ничего не сделал, чтобы остановить их, удержать, вместе с ними он закапывал папу, а потом молчал столько лет, жил, как ни в чем не бывало.

Я должна сделать то, что не успела Алена. Она оставила мне только одного. Она бы сделала это сама, она всегда жалела, оберегала меня, но она не успела, просто не успела… И теперь я должна сделать последний шаг.

Не помню, как я добралась до города. Я шла как слепая, не разбирая дороги… Ничего больше у меня не было, ничего… Ни папы, ни Алены, ни серебряного леса. Никогда больше мы не окажемся там, среди белых сосен, падающего снега, тишины.

Мимо меня мчались машины, вокруг были безликие дома, и в одном из них ждал меня он, последний из четверых, человек, которого я любила и которого должна была убить…

Я вернулась на свою старую квартиру. Меня встретила хозяйка, которая прибиралась перед тем, как сдать квартиру новым квартирантам. Я звонила ей несколько дней назад, предупредила ее, что съезжаю, просила собрать мои вещи. Это была добрая женщина, она всегда очень хорошо ко мне относилась. Но сейчас я ни с кем не могла говорить. Я заперлась у себя в комнате, рисовала всю ночь. Алена, Алена… - стучало в виске. Ее нет больше. Отчаяние и горе разрывали мне сердце. И снова эта пустота в сердце и мысли о том, что нужно завершить начатое ею. Остался только один…

Как только рассвело, я поехала на вокзал. Город казался угрюмым, сумрачным. С вокзала я позвонила Максиму. Он приехал за мной. Улыбался, шутил, я видела - он рад моему приезду. Был ласков, и, похоже, счастлив. Словно ничего и не случилось, словно это не он находился вчера в том темном доме, рядом с моей умирающей сестрой… У меня в душе только пустота – черная, глухая. Я все время думала о словах Алены: «Ты должна, ты должна ради папы…»

Когда я увидела по телевизору то, что видела тогда в доме у Владимира, все снова ясной картиной встало передо мной. Алена с кровавым пятном на груди… Моя Алена…. Сестричка моя любимая… Аленушка… Я уронила вазу. Она разбилась. Он подбежал, утешал меня. Я смотрела на него… он казался мне чужим человеком.

Ночью он, словно чувствуя что-то, не отпускал меня, целовал, прижимал к себе нежно и властно. Но я словно каменная стала, мне казалось, что его поцелуи ранят меня. Я говорила ему, что люблю, но сердце мое молчало.

Утром он ушел на работу. Я осталась одна. Долго ходила по притихшему огромному дому. Вошла в его кабинет. На столе стояла фотография в золотой рамке – он и его жена. Я долго смотрела на эту фотографию. Меня неприятно удивило то, что он, зная, что я буду жить в этом доме, не убрал ее. Я подумала, что очень мало знаю о нем, что я наделила его теми качествами, какие хотела в нем видеть. А по сути, я не знала о нем ничего. Не притворялся ли он все это время? Я всматривалась в фотографию, и вдруг почувствовала ревность – сильную, жалящую… Я не могла видеть, как он обнимает эту женщину. Я схватила фотографию и решила убрать ее с глаз долой, спрятать в стол. Дернула верхний ящик - закрыто. Я дернула еще раз. Какое-то неприятное чувство прокралось в сердце. Мне казалось, что он словно что-то прячет от меня, словно хочет обмануть, предать еще раз с того дня, когда он вместе с теми, кого уже наказала Алена, изломал нашу жизнь. Я должна, должна открыть этот ящик. Сильное раздражение, злость, неистовая ярость охватила меня. В каком-то исступлении я стала дергать ящик. Он не подавался. Где же может быть ключ? Я стала метаться по кабинету, переворачивая все, все круша на своем пути. Где, где ключ?

Ключ был в кармане его домашнего халата, я прижала мягкую ткань к лицу, вдохнула его запах, стиснула зубы. Я не хотела, не хотела любить этого человека. Я справлюсь с этим чувством, чего бы это мне не стоило.

Я открыла ящик стола, руки дрожали. Под маленькой пожелтевшей карточкой чернел матово Аленин маленький пистолет. Я взглянула на снимок, и у меня потемнело в глазах: папа, обнимая маленькую Алену, улыбался, щуря добрые родные глаза.

Он приехал раньше, чем я предполагала. Я стояла на заднем дворе с мольбертом. Вид отсюда открывался замечательный: рощица, река, посветлевшее небо, сиреневатое, пронизанное насквозь золотистыми солнечными лучами. Стояла прекрасная погода. Я усердно делала вид, что занята пейзажем.