Мальчики по обыкновению жались у стены. От воя дервишей у Большого Али, как всегда, заложило уши. Воняло гашишем. Перед ним стояли братья. Младший зажмурил глаза, весь трясся и едва не пятился назад. Он был напуган. Обычное дело. Таково большинство из них. А вот старший стоял крепко и держал брата за руку – только благодаря этому тот не падал. В глазах старшего не видно было страха, и это было хорошо. Значит, этот день для Али не пройдет даром. А может, и месяц. Он подошел к мальчику, приподнял его голову за подбородок и для верности еще раз заглянул в глаза. Зло сверкнули они на Али, подобно коварным зюмрюдам. Нет, не ошибся он – страха там не было. Но было что-то иное. Ненависть? Это хорошо. Щенки должны быть злыми. Только из злых щенков вырастают волки.

Затея сия Али сперва не понравилась, но просьба самого султана… Выполнять ее надлежало с большим рвением, нежели приказ. Владыке Богохранимой империи зачем-то понадобилось умертвить, а потом оживить, заставив выполнять свою волю, этих двух мальчиков. Но не для того чтобы сделать их воинами, а для каких-то иных целей, о которых Али не знал, да и не должен был знать. Говорили, будто это сыновья какого-то валашского князька, вассала султана, платившего ему харадж. Но вот беда – как только султан оборачивался к нему спиной, норовил тот изменить ему, подстрекаемый маджарами. И дабы оградить не совсем еще заблудшую душу от греха предательства, забрал султан сыновей его в заложники, дабы не метался неверный, а лучше думал о том, кто истинный его союзник, а кто – лишь выгоду решил извлечь из смуты.

Привык Али сам выбирать тех, кого умерщвлял он, потому сперва затея сия пришлась ему не по сердцу. Но увидев мальчиков, понял он, что напрасно злился. Младший из братьев был хотя и слаб, но красив лицом и телом, он вполне мог сойти на что-то путное. А вот старший… Настоящий волчонок. Али нравились такие, хотя бекташи относились к ним с недоверием. Считали они, что слишком злые дети плохо подчиняются потом, что ими сложно управлять. Много они понимают, эти иссушенные гашишем и своими безумными бдениями старцы!

Нынче Али был доволен. Начиналась его работа. Подручные уже докрасна накалили гвозди на углях жаровни. Не был он ни джинном, ни факиром. Но он умел то, чего не умели другие. За это его прозвали Большой Али, а вовсе не за громадный рост и толстый живот. Сегодня из-под молотка его выйдет совершенное творение, наподобие тех великолепных статуй, что выходят из-под резцов мастеров из числа неверных, только те высекают их в мраморе или плавят из бронзы – Али же мог позволить себе живую плоть и кровь.

Вечером, когда Али отдавал подручным инструмент свой, дабы почистили его на завтра, и снимал окровавленный фартук, он мог быть доволен собой. Нынче хорошо потрудился он во славу Великого Султана. Творения его оставят след в памяти людской.

Нет покоя царю Египта. Ничто не радует его. Ни Александрия, прекрасный город его, названный в честь сына бога. Ни столь поражающий воображение чужеземцев со всего подлунного мира Мусейон. Ни новый дворец из мрамора со множеством колонн и тенистым садом, террасами спускающимся к морю, где благоухают дивные цветы, привезенные со всех концов света. Угрюм и нелюдим, бродит царь по дворцу своему, по саду – но нет ему там покоя. Целыми днями стоит он на берегу морском и смотрит в сторону Греции – туда, где далеко на севере раскинулась милая сердцу его Македония, как будто желая приблизить ее силою мысли своей.

Слуги несут ему столы из слоновой кости, полные изысканных яств. Подносы из чистого серебра ломятся от запеченных на углях журавлей и перепелов, винограда, инжира, плодов сикомора и побегов молодого папируса. Подают царю истекающий жиром нежный сыр, пышные пшеничные лепешки на меду и кубки из горного хрусталя, полные пенящимся финиковым пивом и сладостным гранатовым вином, цветом своим похожим на кровь. Украшают слуги столы цветами лотоса, окуривают благовониями, каких не сыщешь более нигде в подлунном мире, ибо какое пиршество без благовоний! Но не притрагивается царь к яствам сим. Идет в покои свои и вкушает там в одиночестве кусок вяленого мяса, сухой козий сыр и лепешку из грубой серой муки, запивая все это кислым вином, привезенным из Греции. Такое к лицу беднякам, негоже царю осквернять себя грубой пищей. Впрочем, поговаривают, что подобным образом питаются на родине царя, в далекой Македонии, все, от простых людей до царей. А еще говорят, что первые там не слишком отличны от вторых, но разве можно такому поверить? Не может такого быть, чтобы царь жил так же, как простой человек.

Слуги подносят царю одежды из тончайшего беленого льна, шитые золотой нитью, и сандалии из мягкой кожи ягнят, но тот отбрасывает их. И диадему отвергает, хотя и сделана она, как и прочие украшения царские, из чистого золота с драгоценными камнями, достойными властителя Египта. Редко надевает он их. Встает царь на рассвете, когда весь дворец еще спит, без помощи слуг облачается в хитон из грубой ткани и идет на берег морской. И никому – ни царице, ни сыновьям царя, ни приближенным царедворцам – не ведомо, что гложет царя и не дает ему покоя ни при свете солнца, ни в сиянии луны. Только порой, когда удаляется он в гробницу Царя царей, великого своего господина, сына бога, красивее и богаче которой нет на земле, и остается там наедине с гробом его до рассвета, слышат приближенные бормотание царя, эхом отражающееся от порфировых колонн: «Неарх… Пердикка… Пифон… Селевк… Гефестион…» Похоже это на чьи-то имена, скорее всего – македонские, но что это за люди, слуги царские доподлинно не знают.