Стихи
вернуться

Рождественский Роберт Иванович
Шрифт:

"Здравствуй! Кого я вижу!"

— Здравствуй! Кого я вижу! Больно глазам! Прямо, как в сказке: вдруг, посреди зимы — летнее чудо! Вот и не верь чудесам… — Здравствуй! Действительно, вот и встретились мы… — Дай мне очухаться! До сих пор не пойму: Вышел из дома, а ты навстречу идешь! А помнишь, какое солнце было в Крыму? — Помню. Теперь мне больше нравится дождь… — Я же тебе написать обещал… Но, знаешь, не смог. Сперва заболел, а потом навалились дела… Ты понимаешь: работа. Падаю с ног. — Я понимаю. Я писем и не ждала. — А помнишь, как я сердолики тебе искал? И рано утром ромашки бросал в окно… Помнишь, как мы смеялись у синих скал? — Помню. Сейчас это и вправду смешно. — А помнишь, как мы на базаре купили айву? Как шли по дороге, а рядом бежал ручей… Послушай, как ты живешь, — Да так и живу. — А помнишь?.. — Помню… Только не знаю — зачем…

"Зря браслетами не бряцай,"

Зря браслетами не бряцай, Я их слышал, я не взгляну. Знаешь, как языческий царь Объявлял другому войну? Говорил он: "Иду на Вы! Лик мой страшен, а гнев глубок. Одному из нас, видит Бог, Не сносить в бою головы." Я не царь, а на Вы иду. Неприкаян и обречен. На озноб иду, на беду, Не раздумывая ни о чем. Будет филин ухать в бору, Будет изморозь по утрам, Будет зарево не к добру. Строки рваные телеграмм, Встреч оборванных немота, Ревности сигаретный чад И заброшенная верста, Где олени в двери стучат. Будет ветер сухим, как плеть. Будут набережные пусты. Я заставлю камень гореть, Я сожгу за собою мосты. Высшей мерой меня суди. Высшей правдой себя суди. И меня ты как смерти жди. И меня ты как жизни жди. Я стою у темной Невы, У воды, глухой и слепой. Говорю я: "Иду на Вы! Объявляю тебе любовь!"

"Все начинается с любви…"

Все начинается с любви… Твердят: "Вначале было слово…" А я провозглашаю снова: Все начинается с любви!.. Все начинается с любви: и озаренье, и работа, глаза цветов, глаза ребенка — все начинается с любви. Все начинается с любви, С любви! Я это точно знаю. Все, даже ненависть — родная и вечная сестра любви. Все начинается с любви: мечта и страх, вино и порох. Трагедия, тоска и подвиг — все начинается с любви… Весна шепнет тебе: "Живи…" И ты от шепота качнешься. И выпрямишься. И начнешься. Все начинается с любви!

Тополь стоит,

Тополь стоит, наготу терпя, словно скелет самого себя. Слишком прозрачны, очень пусты черные неживые кусты. Тихой тропинки грустный излом без продоженья…

ФОТОГРАФИЯ ПОЭТА

Мгновенье остановлено нечетко. Видны глаза и больше ничего… Круги забвенья и круги почета не слишком-то влияли на него. Он, выступая, тряс седою прядкой, насмешек над собой не замечал. Был одиноким, как прыгун над планкой. И в дружеских компаниях скучал. Лишь перед смертью показал характер. В свои болезни уходить не стал, и время, то, что он когда-то тратил, в конце концов почти что наверстал. Спешил он так безудержно и горько, такой живою стала вдруг строка!.. Жаль, не хватило малости какой-то. Минут каких-то. Мига. Пустяка.

Приходит врач, на воробья похожий

Приходит врач, на воробья похожий, и прыгает смешно перед постелью. И клювиком выстукивает грудь. И маленькими крылышками машет. — Ну, как дела? — чирикает привычно. — Есть жалобы?.. — Я отвечаю: — Есть. Есть жалобы. Есть очень много жалоб… Вот, — говорю, — не прыгал с парашютом… Вот, — говорю, — на лошади не ездил… По проволоке в цирке не ходил… Он морщится: — Да бросьте вы! Не надо! Ведь я серьезно… — Я серьезно тоже. Послушайте, великолепный доктор: когда-то в Омске у большой реки мальчишка жил, затравленный войною… Он так мечтал о небе — синем-синем! О невозможно белом парашюте, качающемся в теплой тишине… Еще мечтал он о ночных погонях! О странном, древнем ощущенье скачки, когда подпрыгивает сердце к горлу и ноги прирастают к стременам!.. Он цирк любил. И в нем — не акробатов, не клоунов, не львов, больших и грустных, а девочку, шагающую мягко по воздуху, спрессованному в нить. О, как он после представлений клялся: "Я научусь! И я пойду за нею!.." Вы скажете: — Но это все наивно… — Да-да, конечно. Это все наивно. Мы — взрослые — мечтаем по-другому и о другом… Мечта приходит к нам еще неосязаемой, неясной, невидимой, неназванной, как правнук. И остается в нас до исполненья. Или до смерти. Это все равно. Мы без мечты немыслимы. Бессильны. Но если исполняется она, за ней — как ослепление — другая!.. Исполнилось лишь самое начало. Любовь исполнилась и крик ребенка. Исполнились друзья, дороги, дали. Не все дороги и не все друзья, — я это понимаю!.. Только где-то живут мечты — наивные, смешные, — с которых мы и начали мечтать. Они нам в спины смотрят долго-долго — вдруг обернемся и "спасибо!" скажем. Рукой взмахнем: — Счастливо!.. Оставайтесь… Простите за измену. Мы спешим… — Но, может, это даже не измена?! …А доктор собирает чемоданчик. Молчит и улыбается по-птичьи. Уходит. И уже у самой двери он тихо говорит: — А я мечтал… давно когда-то… вырастить овчарку… А после подарить погранзаставе… И не успел… — Действительно, смешно.

ЧУДО

Так полыхнуло — сплеча, сполна — над ледяным прудом!.. (Два человека — он и она — были виновны в том…) В доме напротив полночный лифт взвился до чердака. Свет был таким, что мельчайший шрифт читался наверняка… Так полыхнуло, так занялось — весной ли, огнем — не понять. И о потомстве подумал лось, а заяц решил линять. Землю пробили усики трав и посверлили лучи. Тотчас, об этом чуде узнав, заспешили с юга грачи. На лентах сейсмографов стала видна нервная полоса… (Два человека — он и она — глядели друг другу в глаза…) Реки набухли. Народ бежал и жмурился от тепла. Кто-то кричал: "Пожар!.. Пожар!.." А это любовь была.

СКАЗКА С НЕСКАЗОЧНЫМ КОНЦОМ

Страна была до того малюсенькой, что, когда проводился военный парад, армия маршировала на месте от начала парада и до конца. Ибо, если подать другую команду, — не "на месте шагом", а "шагом вперед…", — очень просто могла бы начаться война. Первый шаг был бы шагом через границу. Страна была до того малюсенькой, что, когда чихал знаменитый булочник (знаменитый тем, что он был единственным булочником в этой стране), — так вот, когда он чихал троекратно, булочники из соседних стран говорили вежливо: "Будьте здоровы!.." И ладонью стирали брызги со щек. Страна была до того малюсенькой, что весь ее общественный транспорт состоял из автобуса без мотора. Этот самый автобус — денно и нощно, сверкая никелем, лаком и хромом, опершись на прочный гранитный фундамент перегораживал Главную улицу. И тот, кто хотел проехать в автобусе, входил, как положено, с задней площадки, брал билеты, садился в удобное кресло и, посидев в нем минут пятнадцать, — вставал и вместе с толпой пассажиров выходил с передней площадки — довольный — уже на другом конце государства. Страна была до того малюсенькой, что, когда проводились соревнования по легкой атлетике, все спортсмены соревновались (как сговорившись!) в одном лишь виде: прыжках в высоту. Другие виды не развивались. Ибо даже дистанция стометровки пересекалась почти посредине чертой Государственнейшей границы, На этой черте с обеих сторон стояли будочки полицейских. И спортсмен, добежав до знакомой черты, останавливался, предъявлял свой паспорт. Брал визу на выезд. Визу на въезд. А потом он мучительно препирался с полицейским соседнего государства, который требовал прежде всего список участников соревнований — (вдруг ты — хиппи, а не спортсмен!). Потом этот список переводили на звучный язык соседней страны, снимали у всех отпечатки пальцев и — предлагали следовать дальше. Так и заканчивалась стометровка. Иногда — представьте! — с новым рекордом. Страна была до того малюсенькой, что жители этой скромной державы разводили только домашнюю птицу и не очень крупный рогатый скот (так возвышенно я называю баранов). Что касается более крупных зверей, то единственная в государстве корова перед тем, как подохнуть, успела сожрать всю траву на единственной здешней лужайке, всю листву на обоих деревьях страны, все цветы без остатка (подумать страшно!) на единственной клумбе у дома Премьера. Это было еще в позапрошлом году. До сих пор весь народ говорит с содроганьем о мычании этой голодной коровы. Страна была до тогы без остатка (подумать страшно!) на единственной клумбе у дома Премьера. Это было еще в позапрошлом году. До сих пор весь народ говорит с содроганьем о мычании этой голодной коровы. Страна была до того малюсенькой, что, когда семья садилась за стол, и суп оказывался недосоленным, глава семьи звонил в Министерство Иностранных Дел и Внешней Торговли. Ибо угол стола, где стояла солонка, был уже совершенно чужой территорией со своей конституцией и сводом законов (достаточно строгих, кстати сказать). И об этом все в государстве знали. Потому что однажды хозяин семьи (не этой, а той, что живет по соседству), руку свою протянул за солонкой, и рука была арестована тут же! Ее посадили на хлеб и воду, а после организовали процесс — шумный, торжественный, принципиальный — с продажей дешевых входных билетов, с присутствием очень влиятельных лиц. Правую руку главы семьи приговорили, во-первых — к штрафу, во-вторых (условно) — к году тюрьмы… В результате несчастный глава семейства оказался в двусмысленном положенье: целый год он после — одною левой — отрабатывал штраф и кормил семью. Страна была до того малюсенькой, что ее музыканты с далеких пор. играли только на флейтах и скрипках, лишь на самых маленьких скрипках и флейтах! Больше они ни на чем не играли. А рояль они видели только в кино да еще — в иллюстрированных журналах, Потому что загадочный айсберг рояля, несмотря на значительные старанья, не влезал в территорию этой страны. Нет, вернее, сам-то рояль помещался, но тогда исполнителю не было места. (А играть на рояле из-за границы — согласитесь — не очень-то патриотично!) Страна была невероятно крохотной. Соседи эту страну уважали. Никто не хотел на нее нападать. И все же один отставной генерал (уроженец страны и большой патриот) несколько раз выступал в Сенате, несколько раз давал интервью корреспондентам, центральных газет, посылал посланья Главе государства, в которых решительно и однозначно ругал профсоюзы и коммунистов, просил увеличить военный бюджет, восхвалял свою армию. И для армии требовал атомного оружия!

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ВОСЬМОГО МАРТА

Все равно что за снегом идти в Африку, а за новою книжкой стихов — в мебельный и уныло просить со слезой в голосе адрес господа бога в бюро справочном, все равно что ругать океан с берега за его невниманье к твоей личности, все равно что подснежник искать осенью и, вздыхая, поминки справлять загодя, все равно что костер разводить в комнате, а гнедого коня в гараже требовать, и упорно пытаться обнять облако, и картошку варить в ледяной проруби, все равно что на суше учить плаванью, а увесистый камень считать яблоком, все равно что от курицы ждать лебедя — так однажды решить, будто ты полностью разбираешься в женском характере!