Да, попасть сюда стоило. Стоило денег, экономии на всем, жестких ограничений и жертв. И даже той боли и страданий, которые пришлось здесь перенести за эти две недели.

Хотя, по правде говоря, боль и страдания переживала не она.

«Поменьше дворца, но побольше шкатулки для драгоценностей», — говорилось в «Справочнике Мишлина» о «Маривале», где он был помечен тремя звездочками и охарактеризован как «типичный образец архитектуры эпохи феодализма».

Построенный в 1760 г. по заказу банкира Андрэ Буше и названный в честь его детей — Марианны и Валентина, шато ко всему прочему стал своеобразным символом финансовой и политической предусмотрительности и расчетливости.

Предприимчивый парижанин Буше сколотил состояние, субсидируя военные расходы и прихоти Людовика XV. Но даже поощряя своего монарха в дорогостоящих безрассудствах, хитрый банкир никогда не забывал о собственных интересах. Когда Людовик провозгласил свое знаменитое кредо «после нас хоть потоп», [2] Буше молча кивнул с одобрением.

Всему хорошему рано или поздно приходит конец. Настало время подыскать для проживания что-нибудь подходящее за пределами страны — какое-нибудь тихое, мирное местечко, где в случае революции во Франции банкир со своим состоянием чувствовал бы себя в безопасности.

Буше остановил выбор на Швейцарии, положив своими действиями начало политики вывоза капитала и подав пример будущим поколениям миллионеров.

На создание «Маривала» средств не жалели — в него должна была быть вложена большая часть состояния Буше. Чтобы на каждой из сорока пяти комнат лежал отпечаток особенной роскоши, были приглашены лучшие европейские художники и мастера. Талант Брауна был привлечен к разведению садов, которые могли бы соперничать с прекраснейшими садами Англии. Ватто поручили разукрасить стены салона «Времена года» (теперь он стал столовой) изображениями прозрачноглазых нимф и юных пастушек. Полы из редких и ценных пород дерева, доставленных со всех шести континентов, были выложены сложным мозаичным узором.

Вскоре «Маривал» стал излюбленным местом отдыха художников и других представителей творческих профессий — словом, богемы. Частыми гостями шато были Вольтер, мадам де Сталь, Эдвард Гиббон. Бенджамен Франклин упомянул поместье в своем дневнике («отличное вино, хорошенькие женщины»), и с тех пор в апартаментах, в которых он когда-то останавливался, размещали самых почетных посетителей. Шато «Маривал» переживал свой золотой век.

Однако к середине девятнадцатого столетия семья Буше разорилась: его потомки отличались умением тратить деньги, а не зарабатывать их. Постепенно была распродана уникальная мебель; прекрасная коллекция произведений искусства разошлась по музеям, частным собраниям, ростовщикам. Там, где цвели розы, густо разрослись сорняки. От былого великолепия к 1900 году сохранились только пасторали на стенах салона. Единственными обитателями заброшенного «Маривала», с окнами, забитыми ставнями, остались лишь мыши и пауки.

Так продолжалось до 1934 года, когда один из Ротшильдов, принадлежащий английской ветви славной фамилии, приобрел поместье. Он питал страсть к Ватто и званым вечерам. С решительностью, которой отличалось его семейство, новый владелец принялся за реставрацию всего, что еще можно было спасти, не забыв и о новых удобствах, предлагаемых современным миром: он провел центральное отопление, оборудовал крытые теннисные корты и внутренние плавательные бассейны, годные для использования в любую погоду. Спальни обставлялись со всевозможной роскошью, танцзал был полностью реконструирован Сержем Шермаевым, приверженцем кубизма. Сады разбивались по новой планировке, в английском стиле, даже дерн завезли из Сомерсетского графства.

В течение нескольких последующих лет «Мари-вал» вновь пережил период головокружительного расцвета. Опять через его массивные железные ворота проходил поток богатых, знаменитых и просто известных личностей, единственным серьезным намерением которых было желание хорошенько развлечься. На протяжении тридцатых годов званые вечера в «Маривале» являлись едва ли не единственным предметом обсуждения в Шампани, северовосточном французском округе. Теперь у дома на побережье припарковывались сверкающие «логонды», «даймлеры» и «бугатти». В танцзале миллионеры отплясывали фокстроты с кинозвездами под последние мелодии Кола Портера, в то время как Жан Кокто и Хемингуэй протирали локти (а может, и не только локти) за столиком с крепкими напитками, а Грета Гарбо пребывала в мрачном расположении духа. На веранде же, в укромном уголке, зоркий глаз стороннего наблюдателя мог мельком увидеть поцелуй украдкой принца Уэльсского и Уоллис Симпсон. Став королем Англии, принц отрекся от престола ради этой американки… Сильные, истинно королевские страсти и по сей день колеблют английскую монархическую твердыню.

Но затем Гитлер вторгся в Польшу, и вскоре «Маривал» вновь наглухо закрыл свои ворота.

По окончании мировой войны дочь Ротшильда Эмми пожертвовала поместье Международной лиге спасения с условием, что там будет размещен Центр реабилитации жертв нацистских «медицинских исследований».

Истории уже известно об экспериментах, проводившихся над узниками Равенсбрюка и другими «подопытными кроликами» в человеческом обличье; они слишком чудовищны и отвратительны, чтобы снова их описывать. Для персонала «Маривала» пришла пора повернуть время вспять, насколько это было возможно: вылечить искалеченных, изуродованных людей, вернуть им прежний или хотя бы близкий к прежнему облик.

К тому времени подобралась команда первоклассных медиков — хирургов, дантистов, дерматологов, психиатров, физиотерапевтов. Северное крыло здания было переоборудовано в клинику пластической и восстановительной хирургии, южное — перестроено под жилые помещения, где бы ничто, по возможности, не напоминало больницу, потому что мисс Ротшильд надеялась как раз на то, что красота окружающего мира поможет людям забыть о пережитых страданиях.

— Душа нуждается в лечении не меньше, чем тело, — частенько повторяла она.