— Чем скорей, тем лучше. Если это протянется дольше, всякое может случиться! Пойми, Сташко, что я не чувствую к пани Офке ни сердечной привязанности, ни уважения. Но меня тянет к ней какая-то страшная сила. Боярин Микола предостерегал князя Олександра. Но что с тобой? Брось, возьми себя в руки! Чего плачешь?

Сташко схватился обеими руками за голову и весь затрясся от внутренних рыдании…

— Ох, Андрийко, не знаешь ты, что творится у меня на душе Не знаешь и Офки! Ты видел её всего несколько раз, она для тебя ничто. А я целый день при ней, при мне она переодевается, садится рядом, касается меня, а по вечерам, когда я смотрю в проверченную в двери дырочку, я вижу такое, что у меня мутится разум и дрожат колени от сладострастного желания обладать её телом. С этим желанием, с пылкими мечтами о несказанно прекрасном, но недосягаемом теле срослась моя душа, и я не в силах отказаться от близости к моей пани и не откажусь ни за что на свете. Нет, лучше смерть!..

Андрийко, слушая пажа, казалось, заглянул в пропасть. Он понял, до чего может довести Офка своих поклонников, и на него повеяло холодом.

— Бедный ты… — начал было он, но поток слов, лившийся из уст Сташка, не позволил ему закончить.

И подумать только, что есть люди, для которых её красота, её пышное тело обыденное лакомство, что кто— то даже был её господином. Можно сойти с ума. Когда она разговаривала с тобой, её глаза излучали дивные огни, она думала, что я не замечу. И ты не видел, как она пожирала тебя глазами…

Андрийко вздрогнул.

— Да, я знаю Офку и знаю каждое проявление её чувств. Она не отказала бы тебе в ласках, — стоило только пожелать, ведь Офка не из тех, кто дорожит супружеской верностью. Она потаскуха, как и все наши красивые бабы, если за ними нет глаза или кучи детей, Ох, я знаю их, и звериная ярость охватывает меня, когда спрашиваю себя: «Почему я такой проклятый богом, что должен умирать от жажды у реки?» Однако слушай!

Тут глаза Сташка внезапно загорелись, точно глаза мартовского волка. И, склонившись к уху Андрийки так близко, что тот почувствовал его горячее дыхание, прошептал:

— Слушай, она одна, нас двое, не то потом будет поздно, и ни один из нас не обнимет её до этого… Олександра или как его там. Пойдём, потребуем своей доли…

Кровь ударила Андрийке в голову. Лицо исказила, гримаса отвращения и боли, точно он наступил на гадюку. Одним махом могучей руки оттолкнул он Сташка к двери и выпрямился во весь рост. Паж отлетел и ударился о косяк. Но, превозмогая боль, зашипел:

— Не хочешь, значит, воевода ещё сегодня узнает о готовящемся бегстве.

— Вон! — зарычал Андрийко таким голосом, что искуситель опрометью выбежал из комнаты.

Добрую минуту Андрийко простоял среди комнаты. Его пылающее гневом лицо всё больше бледнело, становилось белым, он глубоко-глубоко вздохнул, устало нагнулся и поднял клочья изорванного шарфа. Потом спокойно вытащил из-за пазухи красный шарф, подаренный ему старостихой, и повесил между выступами над воротами. Покончив с этим, он кликнул слугу, велел попросить Горностая и Бабинского и подавать ужин.

Утихшая было метель поднялась перед рассветом с новой силой, наметая высокие сугробы твёрдого зернистого снега вдоль западных стен замка. Бабинский и Горностай ещё спали, когда Андрийко ступил в галерею, окна которой выходили на площадь. Площадь была безлюдной, никто не торопился в такое собачье время выходить из тёплого помещения. Ратники, караулившие на стенах, попрятались в углах за выступами. Окна пани Офки и воеводы были закрыты ставнями. Только у боковых дверей покоев старостихи, точно два идола, стояли двое татар в шапках и в красных кожухах.

Вдруг Андрийко подался назад. В дверях начальной вежи, ведущей на первый ярус, появился воевода в длинной лисьей шубе и бобровой шапке с наушниками. Медленно, не обращая внимания на свирепые порывы ветра, он спускался по деревянным ступеням, которые пристраивали к башне в мирное время и сжигали в минуту опасности.

В глубокой задумчивости Юрша подошёл к боковым дверям и в ту же минуту на пороге, кланяясь в пояс, появился Сташко. Воевода отступил с отвращением назад и подал знак обоим татарам. Те сразу же взяли ратища на плечо и удалились в сторону конюшни. Не обращая больше внимания на Сташка, стоявшего с шапкой в руке, боярин торопливой походкой направился… прямёхонько к задним воротам.

Андрийко почувствовал, что бледнеет. Опрометью кинулся в свою комнату и стал поджидать дядю. И вот отворилась дверь…

— Хвала господу-богу!

— И во веки веков, аминь!

Воевода уселся у огня, из-под шубы, распахнувшейся на груди, заблестела серебристая сталь нагрудника. Андрийко кинулся раздувать покрывшийся пеплом жар и разводить новый огонь, а Юрша молча следил за его работой. Наконец он промолвил:

— Андрийко!

Юноша посмотрел на дядю и покраснел до корней волос.

— Чудные вещи рассказывал мне давеча пахолок старостихи.

— Да? А я не думал, что он осмелится, — ответил Андрийко.

— Ты, значит, знаешь, о чём он мне рассказал?

Андрийко спокойно кивнул головой.

— Знаешь, и не выходишь из себя, значит, истинная правда тебя не страшит. Значит, Сташко соврал.

— Напротив, дядя, он сказал правду.

Боярин беспокойно заёрзал на скамье.

— Иными словами, — продолжал ом, — ты знал о намерениях пани Офки и скрыл их от меня?