И в самом деле, Андрийко сказал Сташко неправду, и это была первая в жизни произнесённая им ложь. Ему хотелось лишь поскорее избавиться от назойливого пажа и остаться наедине со своими мыслями. Офка ослепила его. Как и в первый раз, так и теперь эта молодая женщина, не стесняясь, старалась глазами, речами, всем своим поведением открыть юному сердцу молодого человека весь жар своей души. Прикосновением руки и колен она передала его молодой бурлящей крови трепет распалённой желанием души, и этот трепет привёл всё существо юноши в полное смятение. К его чистой душе протянула свои когти страсть, и душа, чуя неведомую опасность, с ужасом отворачивалась. В полную силу пробуждались порывы молодого тела, а услужливое воображение подсунуло иллюзию «рыцарской службы», как руководство к чудесным свиданиям в уютном надушённом уголке у камина… Однако всё то, что знал Андрий про Офку, её льстивые слова, жалобы на угнетение, на грусть одиночества и, наконец, разговор с дядей, свидетелем которого он являлся, — всё предостерегало его, что под гладкой поверхностью таится омут. Андрийко чувствовал ложь в словах красавицы и не верил ей. Несомненно, молодой парень не устоял бы перед обольщением прекрасной полячки, пожелай она добиться его любви. Ей известны были такие способы, которые неопытному бояричу и не снились, и всё-таки Офке не удалось увлечь его сразу. Она знала, что такую крепость можно взять только осадой, а юноша понимал, что стоит на распутье, и нелегко ему будет свернуть на дорогу, которая поведёт его по честному пути. Желая сбить его с этого пути, Офка невольно предостерегла Андрия, а он, порядочный, нелицемерный юноша, её обманул поведением, а Сташка — речами.

Тем временем царивший за столом в начале обеда шум внезапно утих, и Андрийко вошёл в зал, словно в церковь. В двух огромных каминах, расположенных в противоположных углах, ярким огнём горели сосновые дрова, с высокого сводчатого потолка свисали люстры со свечами, освещая собравшихся за длинным широким столом. Передняя его часть была выше, за ней сидел в качестве наместника великого князя воевода в окружении достойнейших гостей: Монтовта, Семашка и старшего Кирдея. Впрочем, в эту минуту они не сидели, а стоя приветствовали высокого стройного витязя в великолепном вооружении со страусовыми перьями на шлеме. Лицо его было серьёзно. Все молчали. Андрийко заметил в его чертах сходство с кем-то очень знакомым, но сразу не мог сообразить, с кем именно. В это мгновение кто-то потянул его за рукав. Андрий оглянулся: это Горностай приглашал его сесть рядом.

— Кто это? — спросил Андрий, указывая на вооружённого рыцаря.

— Танас, князь Нос! — ответил Горностай. — Привёз вести из Трок.

Андрийко вспомнил сразу же Олександра, которого видел в Смотриче. Да, это его лицо глядит из-под открытого забрала, и глаза, ах, да… глаза Мартуси!

Андрийко тотчас успокоился, и улыбка осветила его лицо.

«Эх, почему её тут нет?» — подумал он и уселся рядом с Горностаем.

Тем временем старый Савва снял с головы молодого князя шлем и расстегнул ремни панциря. Два молодых челядинца освободили его от железных наголенников и поверх лосёвой поддёвки надели синюю, обшитую позументом куртку с широкими рукавами. Наконец витязь уселся за стол и принялся вместе с другими утолять голод и жажду. Снова все заговорили, горы мяса на серебряных, оловянных блюдах и деревянных подносах появлялись и исчезали, а кравчие то и дело подливали в кубки пива или мёда.

— Откуда это у тебя, братец, такой красивый шёлковый шарф? — спросил Горностай.

Андрийко покраснел до корней волос и вспомнил, что, идучи сюда, не спрятал его. И в самом деле, великолепный, красный шарф, собранный в большой бант, украшал его зелёную куртку.

— Да это подарок на память… — ответил он сконфуженно.

Горностай добродушно засмеялся.

— Понимаю, что подарок, и то не от кого-нибудь. Вижу по твоему лицу, которое по цвету такое же, как и шарф. Тут у вас, на Западе, видать, новый рыцарский обычай заводится.

— Почему?

— Ну, потому, что у нас девушка дарит своему милому кружевной платок.

— Да это не девушка, а дама.

И тут Андрийко принялся рассказывать товарищу о существующем на Западе обычае, в силу которого благородные дамы выбирают себе рыцаря, и он служит ей не из-за любви, а из уважения, сражается со змеями, волшебниками и враждебными рыцарями. Горностай слушал его долго и наконец заметил:

— А у нас на Киевщине говорят: коли шляхтянка даёт тебе шарф, значит, приглашает к себе в постель…

— Как ты можешь так говорить? — возмутился Андрийко. — Поганые сплетники всё это выдумали. Если хочешь знать, даже в святой земле рыцари…

— Да я вовсе и не утверждаю, но думаю, бывает и такое. У меня дядя из Гулевичей, если знаешь. Побывал и в Италии, и в Неметчине, и в Польше и всегда смеётся, если зайдёт беседа о рыцарях. Он говорит: «Мещанин, холоп или наш боярин бьёт врага мечом, топором, дубиной, чем придётся, благородный же рыцарь совращает его жену или дочь». Может, когда-то Запад и хранил в сердцах своих лучших сыновей неисчерпаемое сокровище добродетели. Но теперь оно иссякло! Да и какого дьявола двое молодых людей точили бы лясы об одном лишь «служении», которого никто не требует.

Андрийко не дал себя убедить, даже хотел что-го возразить Горностаю, но в этот миг до его ушей донеслись слова молодого князя Носа:

— …нет, не повезло. Смотрича мы не отбили! Пронюхали, чёртовы паны, и хорошо приготовились к осаде. И прочих замков не отдали, несмотря на приказ короля.

— Однако Збараж, Кременец, Олеськ мы взяли! — заметил воевода. — Со дня на день приходят вести о весьма успешных восстаниях холопов в Галицких, Волынских и Холмских землях. Боярин Микола из Рудников победил даже пана Зарембу…

— Серадского каштеляна? — быстро спросил князь.

— Да!

— Где же он теперь?

— В том-то и беда, что он удрал в первую же ночь после разгрома.

Князь Нос не вытерпел и ударил кулаком по столу.

— Эх! Велика заслуга боярина, что разбил шляхтичей, но трижды усугубляется его вина, что выпустил Зарембу живьём.

— Почему? — спросил, улыбаясь, старый Монтовт. — Мы тут все знаем каштеляна, за ним нет никакой особой вины…

— Эх! Достойные бояре! — крикнул князь. — Не знаете вы его. Королю и сенату не гоже выступать против нас открыто, они связаны грамотами, договорами и прочим. Потому им нужны ловкие и верные пособники, без стыда и совести, которые не остановятся перед обманом, предательством и даже убийством. Их руки источают яд, отравляющий нас безразличием или злонравием. Посулы, угрозы, подхалимство — их оружие. Один из таких Заремба… Ах, почему он не здесь, в Луцке, на лобном месте, куда поднимаются только палач да могильщик…