На том все и закончилось.

— Смотри-ка, дела не так уж плохи, — заметил Джесс, заказав черный «Джонни Уокер» для нее и «Джек Дэниелс» для себя.

Элли села на соседний табурет возле стойки.

— Как жилось без меня вчера вечером?

Погостив прошлым летом месяца два у девицы, которая называла себя экзотической танцовщицей, Джесс вернулся на диван в гостиную Элли, где проводил, наверное, большую часть времени.

— Скучно.

— Тебе не первый раз доверили остаться дома без присмотра.

Элли и Макс воспринимали свои отношения без спешки. Как нечто повседневное. Как свидания. Без всяких разговоров о дальнейших перспективах. Но раза два в неделю она ночевала у него, чтобы оправдать наличие второй зубной щетки в его ванной.

— А потому еще скучнее, — сказал Джесс. — Я волновался за тебя.

— Похоже, ты перепутал наши роли. Раньше беспокоиться полагалось мне. А ты был объектом моего беспокойства. — Она улыбнулась, представив, как ее обычно беззаботный братец бродит по квартире, не находя себе места от волнения. — О, черт! — воскликнула Элли, ее спокойствие мгновенно улетучилось. — Мама звонила? У меня совсем из головы вылетело.

За редчайшими исключениями Элли каждый вечер звонила маме в Вичиту. Такой порядок установился с первых дней после переезда в Нью-Йорк, куда Элли последовала за Джессом больше десяти лет назад, чтобы немного смягчить материнскую тревогу за единственного сына и наиболее беспечного ее ребенка, живущего самостоятельно в большом городе, где человек типа Джесса мог получить больше неприятностей, чем нужно. Элли звонила маме каждый вечер, зная, что та будет спать спокойнее, если услышит, что с ее детьми все в порядке.

Мало-помалу невинный ритуал превратился в насущную потребность — для одинокой овдовевшей Роберты он служил хотя бы небольшим подтверждением, что покинувшие ее дети скучают по матери.

И вот Элли забыла ей позвонить. По опыту она знала, что расплата ждет ее при следующем разговоре.

— Но ты же не сказал ей, где я, правда?

— Смеешься? Я вообще трубку не снимал.

— Джесс!

— Прости, сестренка. Эти спектакли — по твоей части.

— Наверняка она оставила пространное сообщение.

Джесс кивнул, делая очередной глоток бурбона.

— Можешь даже не рассказывать. Наверняка она закатила свою коронную беспомощно-сердитую речь типа: «Ну конечно, у тебя есть дела поважнее».

— Типа того. Мне кажется, она сказала, мол, ты проводишь все свое время с мужчиной, о котором она ничего не знает и которого ни разу не видела.

— Боже, не стоило мне упоминать Макса в разговоре с ней.

— А! Вот оно что! Не спрашивай и не рассказывай — это мой девиз. Пытайте меня водой в Гуантанамо, травите собаками, я не скажу ни-че-го, — объявил он, превосходно изображая характерные интонации сержанта Шульца. [22]

— Ты ведь знаешь, тебе это удается лишь потому, что маме про тебя рассказываю я.

— Нет, ты рассказываешь ей про меня то, что она хочет услышать. Парень, фигурирующий в этих сказках по телефону, — полный и окончательный придурок.

Элли действительно склонна была приукрашивать их с Джессом жизнь. Ради спокойствия и благополучия мамы она создавала вымышленный мир; в нем Элли выглядела вполне состоявшейся женщиной, которая — так уж вышло — служила в полиции, но при этом у нее были и хобби, и поклонники, и подруги. В этих историях Элли совсем не была похожа на своего отца, который без остатка отдавался работе. В них музыкальная группа Джесса «Собачья площадка» собирала полные залы, а выгодный контракт со звукозаписывающей компанией ожидал его буквально на днях.

— Надо было тебе подойти к телефону. Просто чтобы ей стало легче.

— А тебе надо перестать нянчиться с ней и быть заложницей ежедневных звонков. Но это не мое дело.

Вместо ответа Элли сделала еще глоток.

— Представляешь, — сказал Джесс, чтобы прервать повисшее молчание, — вчера я встретил, возможно, самую глупую женщину на этой планете.

— Ну-у, не знаю. На такое звание претенденток немало найдется.

— Я шел по Пятой авеню, чтобы встретиться с девушкой в «Парк-баре». И тут вижу: на пассажирском сиденье в припаркованной машине сидит малыш, года четыре, не больше. Я и заметил-то его только потому, что задумался, как мы ездили, когда маленькими были, — просто плюхались на переднее сиденье, и никаких тебе детских кресел, никаких ремней, ничего такого. Потом смотрю, стекла в машине опущены, и больше никого там нет. На торпеде лежит сумочка, а в замке зажигания торчат ключи.

— Замечательно.

Джесс снова отхлебнул бурбона.

— Ну вот, а потом у меня на глазах эта дамочка преспокойно выплывает из магазина с охапкой цветов и направляется к машине. Я ей: «Это ваша машина?» А она мне: «Да». Как ни в чем не бывало. Говорю: «Нельзя вот так ребенка оставлять». А она мне: «Но я все время его видела».

— Идиотка.

— Точно. Ну, я и говорю: «Я же мог запрыгнуть в машину и за секунду исчезнуть — со всем вашим барахлом, автомобилем и ребенком». Так представляешь, что она мне заявила? Я, говорит, не волнуюсь. Меня, говорит, Бог бережет. Как будто люди, с которыми происходят всякие неприятности, вовсе не верят в Бога.