Он заковылял обратно к своей машине. Пытаясь ее завести, выругался, так как содрал кожу на пальцах.

Следующая остановка была короче — по вызову пожилой вдовы, у которой был опоясывающий лишай. На этот раз он оставил ей более сильное лекарство, чтобы облегчить боль от тугой повязки. Это было все, что он мог сделать, но старые, замутненные катарактой глаза посмотрели на него с благодарностью.

В конце концов он добрался до коттеджа, который был собственностью Холдейнов, где жила дочь Агнес Фаррелл Энн. Агнес была высокой, худой, умелой и самой рассудительной из всех женщин, которых он когда-либо встречал. По его мнению, она прозябала в горничных, в то время как могла бы быть прекрасной медицинской сестрой. Энн удачно вышла замуж — ее муж Тед Пинтер станет главным конюхом поместья, после того как его отец уйдет на покой. В доме она делала все. Уоррен всегда предвкушал удовольствие от визитов сюда, поскольку Энн была так же здорова, как и ее мать, и дважды благополучно разрешилась от бремени, последний раз — четыре года назад. Она была искусной кухаркой и никогда не отпускала его без пирога или лепешки к чаю.

Но сегодня с кухни не доносились вкусные запахи, и женщина, которая встретила его у порога, потеряла здоровый цветущий вид. Энн выглядела на все сорок, а ее мать — вдвое старше.

Лиззи прелестна, думал доктор, склонившись над кроваткой и глядя на маленькое бледное личико, обращенное с безучастным видом к стене. Если не наступит улучшения, ее глазки навсегда закроются. Насколько он мог судить, она была точно в том же состоянии, как и вчера, и за день до этого, — он потерял счет веренице дней, — и не только дней, но и ночей, — стараясь проникнуть в этот пустой взгляд. Лиззи сейчас сильно напоминала ему тех круглощеких мраморных херувимчиков, которых Холдейны вырезали на своих гробницах, — кожа ее, раньше имевшая теплый оттенок спелых персиков, теперь была почти такой же, как у них, бледной и холодной.

Лиззи не двигалась, не разговаривала, казалось, что она никогда не спала, и пища, которую в нее впихивали, вываливалась у нее изо рта, как будто она разучилась глотать.

Кроме почти уже незаметных следов от множества синяков, Уоррен, тщательно ее осмотрев, не обнаружил ничего. Никаких повреждений головы, ушибов позвоночника, следов от укусов пчел или пауков. Никакой сыпи, признаков лихорадки, опухолей. Только эта смертельная неподвижность, которая нарушалась приступами дикой ярости и криков, продолжавшихся до тех пор, пока Лиззи не покидали силы и она вновь не впадала в состояние неподвижности.

Агнес, следившая за тем, как он осматривает девочку, спросила:

— Никаких изменений, правда? Я попробовала влить в нее немного молока и слабого чая, но все оказалось у нее на платье.

Энн, руки которой были крепко сжаты, добавила:

— Мама и я думали сначала, что она боится темноты, но она кричит только тогда, когда рядом с ней Тед. Он теперь и не входит в ее комнату. Почему она боится своего собственного отца?

— Возможно, она не его боится, — коротко сказал Уоррен. — А где мальчик?

— Я отправила его к сестре Полли. Крики беспокоили его, у него не было никакого отдыха.

Шестилетний Тедди, подобие своего отца, казалось, был весь сделан из пружин, как чертик, выскакивающий из коробки.

— Похоже, ее не беспокоит, когда я рядом с ней, — продолжал Уоррен задумчиво. — Кто еще есть в доме? Из мужчин, я имею в виду.

— Никого, — сказала Агнес. — Ну, муж Полли приходил за Тедди. Он остановился по дороге домой с мельницы, был весь в муке, так что не зашел в дом. Но Лиззи могла его слышать. — Она устало усмехнулась. — Сол Кворлз, бас из церковного хора, у него грудная клетка под стать голосу. Местные шутят, что он колокол перекричит. Лиззи не могла не услышать его, так ведь?

— Но она не плакала? Не боялась?

— Ни капельки. Она умирает? — спросила Энн, безуспешно пытаясь казаться спокойной. — Что с ней не так?

Уоррен покачал головой:

— Ей нужен специалист. Однажды, в ранние годы моей практики, я столкнулся с подобным случаем. Женщина потеряла ребенка и не хотела с этим смириться. Такое состояние продолжалось неделю, может быть, немного больше. Горе, испуг, внезапные перемены — они могут оказать тяжелое воздействие на мозг.

Энн начала тихо плакать, и Агнес положила руку на ее вздрагивающие плечи.

— Тихо, тихо, — шептала она, но слова не утешали.

Мэри Саттертуэйт была сильно удивлена, обнаружив, что Ратлидж, которого она видела выходящим из дверей два часа назад, вновь вернулся в «Мальвы». Он стоял у одного из кресел в холле, положив руку на плечо Леттис Вуд, дрожащую, как лист на ветру, так, будто он ее обнимает.

Рассердившись при виде своей хозяйки в столь бедственном положении, она развернулась к инспектору из Скотленд-Ярда со словами:

— Ну, и что здесь происходит?

Ратлидж ответил спокойно:

— Я думаю, вы должны спросить мисс Вуд.

Леттис перестала плакать, взяла свежий носовой платок, который служанка вложила ей в руку, и закрыла им глаза, будто воздвигла защитный барьер между собой и двумя людьми, стоящими около нее. Когда она опустила платок, Ратлидж понял, что она использовала этот короткий миг для того, чтобы вновь обрести контроль над собой. Она перестала трястись, но бледность на ее лице свидетельствовала о том, что она еще не оправилась как следует, и об усилии, которое она предпринимала, чтобы прийти в себя.