– А ты чего ждешь?
– спросила Вьюн в открытую дверцу.

– Я на метро. Я уехал на метро и вернусь на метро. Я последовательный.

– А я что, рыжая?
– обиделась Вьюн.

– Да. Ты рыжая. И умная. И смелая.

Захлопнув дверцу, я поплелся к неоновой букве «М».

– Избавиться хочешь?
– у входа она поймала меня за капюшон.
– Ошибочка.

Я тоже последовательная. Вот только в багажнике скучно трястись.

Ближайшая зеленая ветка росла на станции «Театральной». Там и пересели мы в последний вагон, пустой на четверть.

– Ты меня провожать надумала?
– спросил я, косо глянувши на мою послушницу.

– Сейчас. Губы раскатал. Просто не могу я так сразу ввалиться к предкам.

– А как можешь?

– «Как-как», - огрызнулась Анечка.
– Заладил. Постепенно. У бабки перекантуюсь. На «Водном стадионе». Она тренер по синхронному плаванию. Реабилитирует.

– А мать не жалко?

Ответ последовал уже на «Белорусской». Причем, вопросительный.

– Мы будем с тобой друзьями?
– Анна прислонилась виском к моему плечу.

– Мы уже друзья.

Она долго молчала. Потом слегка оживилась:

– Ты известный писатель?

– Нет.

– Огорчаешься?

– Вряд ли. Известность плохо лепит. Она не делает никого умней, добрей или талантливей. Она вылепляет лишь объекты поклонения и зависти.

– И подражания, - возразила девочка-друг.

– Последний объект подражания умер на кресте.

– Точно, - согласилась девочка-друг.
– И Он знаменит. Он бешено популярен.

– Ты подражаешь Ему? А я? Ему подражал кто-нибудь? Апостол Петр от Него трижды отрекся в минуту смертельной опасности.

– Мы простые люди, - возразила девочка-друг.
– Нам простые примеры для подражания требуются.

– Разве сложно любить?

– Сложно, - Вьюн вздохнула, и закрыла глаза. Я видел ее в темном стекле напротив.
– Особенно врагов. Я не могу полюбить врагов. Не могу, и все.

Она была искренна и чиста. Искренней и чище меня. Я тоже не смог полюбить врагов моих. Ни разу. Я прощал долги, обиды, ложь, вероломство, измену. Но я не любил врагов моих. Стало быть, задремавшая на моем плече девочка была честнее меня. Я простой человек. Я не способен подражать моему Господу.

«Осторожно двери закрываются, - предупредила заигранная пластинка вагонных пассажиров.
– Следующая станция «Сокол». Двери осторожно закрылись, чуть не прибив чумазого скунса. Скунс обложил многоэтажными выражениями весь мир и занял почти всю кожаную скамью своими вискозными сумками. В сумках было добро. Вне сумок только зло. Скунс ненавидел своих врагов и друзей, ненавидел встречных, поперечных, и даже саму свою жизнь. Скунс был простым человеком. Настала пора мне выходить, и я разбудил Анечку Щукину.

– Позвонишь?
– спросила Вьюн.

– Позвоню. Куплю металлическую коробку с функциями, обзаведусь дюжиною циферок, и тотчас позвоню, - пообещал я девочке-другу, покидая вагон.

– Но ты моего номера не знаешь!
– крикнула она за моей спиной.

Двери встретились, и состав унесся в темную норку. Двери встречаются чаще, чем люди. Это нормально. Я не знаю номера Анечки Щукиной. И это нормально. Кому-нибудь другому позвоню. Главное, я возвращаюсь к моей жене и коту моему, нареченному именем красавца-поджигателя Троянской войны.