Прижимая Вьюна к груди, я осторожно сошел по трапу на пристань. Подниматься мне предстояло высоко, но Вьюн, легкая как перышко, была подъемным грузом.

С передышками взойдя на дамбу, я так и не услышал коротких сигналов буксира. Знать, Глухих лично желал убедиться, что подрывник-редактор навсегда исчезнет из его с Дарьей Шагаловой жизни. Зайцев, намного опередивший нас с Вьюном, терпеливо ждал у бетонного парапета, за которым открывался вид на Казейник.

– Идемте, - сказал Зайцев, - далее медлить опасно. Электричка ждет.

– Идемте, - согласился я с редактором.
– В электричках вас уже ищут, Зайцев. На вокзале ждут обязательно. Вас поймают, и станут бить, пока вы не вспомните формулу красного меркурия.

– Мне формула неизвестна, - помрачнел редактор.

– Этого им не известно.

Я присел на корточки, устроил Вьюна у себя на коленях, придерживая одной рукою, и закурил. Над Казейником размазались редкие перистые облака, точно маляр небесный примеривался, как ему лучше свод белить. А как же? Москва-то белокаменная.

– Наедине желаете с девочкой в роще погулять?
– обозлился вдруг Зайцев.
– Я изучил вас, жалкий растлитель. Пока она без сознания, вам свидетели мешают. Если надо от меня избавиться, так и сознайтесь по-мужски.

Я мог, пожалуй, избить его. Учитывая нелепую смерть Лаврентия, избил бы.

Но запас моих сил почти совсем израсходовался. Силы я тогда вынужден был экономить.

– Направо магистраль, - сказал я Зайцеву.
– Поймаете частника, доберетесь без лишних проблем.

– У меня денег нет, - голос редактора дрогнул.
– У меня все деньги почти двести тысяч зеленью в ячейках. На улице Ямского поля, и на проспекте Вернадского.

Я отдохнул, и пора было идти на электричку. Из сумки ассигнаций, внесенных Борисом Александровичем за жизнь пилота Шевченко, я взял только двести нефтедолларов, оставленных вначале пути на таможне у кого-то из анархистов под расписку. Две купюры по сотне. Я ловко и осторожно, чтоб не уронить Вьюна, сместил молнию нагрудного комбинезонного кармашка, и подбросил одну сотню к шлепанцам редактора.

– Удивительно, что мы встретились. Это судьба, - переполнился чувствами Зайцев, поднявши купюру.

– Я более года встречался с дюжиной редакторов безо всяких последствий.

Зайцев помчался вправо по дамбе. Я встал с корточек, и перехватив удобней Вьюна, отправился влево к роще. С перекурами на пеньках и пригорках, за час я добрался до станции. На станционной площади я зашел в обменный пункт и сменял ассигнацию на три тысячи отечественных рублей. И только уже в электрическом вагоне, устроившись на последней скамье, достал я ампулу с нашатырным спиртом. Отколовши стеклянный колпачок, я натряс на свою ладонь содержимое ампулы, и дал Вьюну вдохнуть изрядную порцию аммиака.

Вьюн дернулась всем телом и очнулась. На щеках ее проступил румянец. Она села, болезненно морщась.

– Жбан разламывается. И тошнит. Как если прямым ударом в челюсть на спарринге завалили. И еще когда чердаком треснешься обо что-нибудь крепкое.

– Ты и треснулась обо что-нибудь крепкое.

– Обо что?

– Ничего не помнишь?

– Последнее, когда пепел твой высыпала на палубу.

«Ретроградная амнезия, - поставил я опытный диагноз.
– Порядок. То, что доктор Сербский прописал». Подобный эффект иногда наблюдается после черепно-мозговой травмы средней тяжести. Помню, я под городом Солнцево в автомобильную аварию угодил. Но помню избирательно. Последнее, что помню, заправочную колонку. Авария случилась минут через пятнадцать.

– А где Лавочка?
– Вьюн завертела больной головой.
– В тамбур вышел?

– Просто вышел. Совсем.

– Что за пурга?
– оторопела Вьюн.

– Тебе видней, - я отвернулся к окну.
– Вы в стороне от меня выясняли. Потом он ушел, а ты вернулась.

– Ни черта не помню, - Вьюн с болезненной гримасой потерла висок.
– Наверное, признался, что телка у него в этом… на Валдае. Ладно. Проехали. Все равно, мы разные. Не срослось бы у нас в нормальной жизни. Обо что я хотя бы?

– О скамью. На платформе. Об угол. Помидор там был раздавленный, ты наступила.

– Беда не приходит одна, - философически заметила Вьюн.

– Это не беда. Легкое сотрясение. Покружится и пройдет. Спи, тебе надо.

– Пожалуй.

Она уснула, загнав ладонь между щекой и моими коленями. И так она проспала до Москвы. В Москве мы угадали под ливень. Словно Казейник переметнулся вместе с нами. Что же, ливень для нас был естественной средой обитания. Обгоняя нас, мчалось под ближайшие крыши мужское и женское население электропоезда. Мы шагали по лужам и ручьям как парочка непромокаемых призраков. Вышли на привокзальную площадь, где я посадил Вьюна в такси.