Я бы хотел помешать Ивану, но не могу, потому что тем самым нарушу волю Создателя, приказавшего мне охранять Ивана.

— Ты считаешь, что это свершится?

— Да, я так думаю, хотя, конечно, никто не знает, что написано в Книге.

— Значит, ты не знаешь самого главного. Это теперь уже неверно.

— Что?!

— Теперь игра пошла в открытую. Главная его задача, уважаемый коллега, не обессмертить человечество — на это ему глубоко наплевать, потому что он знает судьбу человеческой души. Каждой человеческой души, — многозначительно добавил Риикрой и сделал паузу. — У него есть единственная задача — изменить собственную судьбу. И только-то. А то, о чем ты сказал, — это гораздо проще. Если он это и сделает, то только как побочный продукт своей основной разработки.

— Но он ведь не так об этом думал, когда я был там.

— Тебе надо побыть там подольше, а не мотаться по пространству.

— Мы не можем ему помешать. Как жаль!

— Вот твоя логика. В этом вся твоя натура. Да, не можем. А зачем нам ему мешать? Свою судьбу ты знаешь? Свою судьбу — Если наши господа отвернулись от нас, значит, мы вольны действовать, как считаем нужным. Мое существование здесь мне нравилось, и я хотел бы, чтобы оно продолжалось и дальше. Я намерен бороться за свою жизнь.

— Не согласен с тобой, Риикрой. Мне лучше было бы погибнуть в борьбе, чем ждать, пока моя душа превратится в ничто.

— Да ни нам и никому другому Ивана не остановить! О чем ты говоришь? Сейчас речь идет только о нашей с тобой судьбе, дружище… Признаться, было так увлекательно сражаться с тобой за души людей в этом мире, разыгрывая спектакль. А теперь, когда все это позади и я не получаю никаких команд от своего Господина, мне вдруг в голову пришла одна интереснейшая мыслишка. А не являлся ли я в своей борьбе с Создателем шутом гороховым?

— Не понимаю тебя.

— Как ты думаешь, мои действия записаны в Книге?

— Не знаю.

— Раньше я никогда не задавал себе этот простой вопрос. Потому что всегда жил и действовал только по приказу, а теперь он меня заинтересовал. Если моя судьба записана в Книге, значит, и приказы моего Господина записаны в Книге. Значит, и судьба Господина записана в Книге. А Книга лежит под чьим престолом?

— Создателя.

— А где же тогда моя свобода и свобода моего Господина? Значит, мы будем бороться с волей Создателя по его же воле. Это первый вывод. Но есть еще и другой. При Конце света моему Господину тоже конец.

— Пусть так. Эта мысль не нова.

— Ты знаешь, Аллеин, я догадываюсь. Слышишь, догадываюсь, что и это не так.

— А как?

— А вот это — как раз то, что нам следует узнать у Ивана, потому что от этого зависит и наша с тобой судьба.

Сергей затих в объятиях супруги. И тут же ему в голову пришла мысль: «Я должен вернуть Ивана, иначе все мое счастье кончится».

Риикрой громко рассмеялся:

— Слышишь, Аллеин, что думает Сергей?

— Слышу.

— Не успел кончить и уже на поиски…

Аллеин поморщился, но ничего не сказал.

— Ладно, Аллеин, мне пора. До скорого. Встретимся в Москве.

— Где именно и когда? — спросил Аллеин.

— На моем любимом месте. Когда захочешь меня увидеть.

Риикрой мощно взмахнув крылами, исчез в подпространстве.

Риикрою надо было сделать одно дело, давно им задуманное, — навестить отца Петра. Откладывать визит более было нельзя.

С высоты полета маленькая церковь отца Петра, окруженная темно-серыми домишками, показалась Риикрою кораблем, плывущим по морю. От синего купола церкви не исходило привычное и такое страшное для Риикроя сияние. «Утлая ладья, скоро тебя разберут на дрова, если успеют… А где же твой кормчий?»

Священник прямо в рясе лежал на старой кровати, держась рукой за крест. Глаза его были прикрыты, он часто дышал, на висках выступила испарина. По особым приметам, которые невозможно подделать, Риикрой определил, что жить священнику осталось считанные минуты. «Кажется, я успею сделать последний поклон», — обрадовался Риикрой.

Полчаса назад у отца Петра сильно заболело сердце. Это была даже не боль, а настоящая мука. Он несколько раз принимал таблетки, которые обычно снимали сердечную боль, но ничего не помогало. Он пытался молиться, но слова молитвы застывали на губах, хотел выйти из избы, чтобы позвать на помощь, но не смог, боль стала нестерпимой, и он вынужден был лечь. «Который сейчас час?» — подумал священник и, сделав усилие, посмотрел на часы. Было половина четвертого ночи. Им овладел страх. Страх холодный, могильный шел откуда-то изнутри, от разрывно-болящего, трепещущего сердца. Он медленно разливался по всему телу и наконец дошел до мозга. Священнику было так страшно, будто его закапывают живым. «Вот и смерть… Боже мой, какая это мука. Я думал, это будет радость для меня, я всю жизнь готовился к этому, а это… это так страшно. Кончится эта мука или будет длиться вечно?» Казалось, что время остановилось, замерев где-то на вершине страдания. Он закрыл глаза и стал молиться: «Отче наш…» Это была единственная молитва, которую он сейчас был в состоянии вспомнить и произнести. Когда священник открыл глаза, чтобы в последний раз посмотреть на образ Спасителя, он увидел, что в красном углу стоит кто-то черный, с черными же крылами, похожий на человека, но не человек. Глаза этого существа горели как раскаленные угли.

— Сатана, ты есть… — прошептал священник. Риикрой молчал. Он знал, что молчать — это самое страшное, что он может сделать. — Ты пришел, чтобы забрать меня в ад? — Риикрой сделал короткий шаг вперед. — Не я же создал Ивана. Не я… И я не мог его остановить тогда… Неужели я проклят? — Руки священника затряслись, он стал хватать ртом воздух, глаза широко раскрылись. Он прошипел: — Да, я усомнился в милости Бога, но я же был честен… Помилуй меня, Господи! — Риикрой усмехнулся медленной хищной улыбкой, обнажив клыки, и сделал еще шаг вперед. — Ты — мой предсмертный бред.