— Я уверена, — ответила Ким Сон Хи, — что ты сейчас мыслишь о чём-то ином.

— Раз ты знаешь мои мысли лучше меня, то мне прибавить нечего.

Ким Сон Хи, не задавая больше вопросов, сказала:

— Я вас оставлю.

И была такова.

Я вошёл в зал. Света так и пребывала перед зеркалом в своём неприятном наряде. Невзирая на её завет говорить правду и ничего кроме правды, я сказал:

— Очень красиво.

— Спасибо, — ответила Света.

— Не за что. Ведь это правда.

— Наверное, так одевались люди в твоё время?

— Одевались. Только это были не такие люди, которые живут сейчас.

— Ты так часто ругаешь свой век... Но это твоя родина. Разве можно не любить то место и время, в которое родился?

— Можно. Там было противно жить.

— У тебя была там невеста?

— Нет.

— Ясно...

Света вздохнула. Она стояла ко мне спиной и смотрела на моё отражение в зеркале, а я смотрел на её отражение. Когда она вздохнула, мы с её отражением перестали смотреть друг другу в глаза.

— Ты не хочешь подстричься?

— Нет, — сказал я.

— Ни одной девушке не понравишься. А тебе надо найти невесту.

— Очень странное предложение.

— Не понимаю, что плохого в предложении найти невесту... Тебе давно пора это сделать. Я знаю хороших девушек, которые ищут жениха.

Она опять вздохнула и потёрла мёрзнущие голые плечи.

— Ты не расскажешь Учителю, чем мы тут занимались?

— Нет. А это противозаконно.

— Не противозаконно, — произнесла Света, — но Учитель не одобряет тяги к вещам. Он мудрый человек, но некоторых вещей не понимает.

— Я тоже не понимаю! Этот женский инстинкт сводни, например... Откуда он у тебя?

— Это не инстинкт сводни. Я же чувствую, что в прошлом тебе жилось непросто. У тебя не было невесты; ты не мог найти своего места в обществе. Я не хочу, чтобы и в наше время ты попал в такую ситуацию.

— С чего ты взяла, что я не мог найти места? Хочешь сказать, мне вечно не везло?

— Думаю, часто, — произнесла Света. — Каждому из нас отпущен свой запас везения. У кого-то всё получается с полуслова, с первой попытки. А кому-то самое лёгкое дело удаётся с трудом.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Я хочу помочь, — сказала Света.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Ничего подобного. Ты не хочешь мне помочь. Не для того ты заговорила со мной.

— А для чего же тогда?

— Боюсь, ты обидишься.

— Не обижусь.

— Хорошо, — сказал я, заложив руки за спину. — Хорошо. Я скажу. Ты просто хочешь поучить меня жизни. Хочешь почувствовать самое сладостное чувство на свете — чувство превосходства над другими людьми.

— Ты неправ.

— Я — прав! Кто ты такая, чтобы помогать мне?

— Я твой друг.

— Да провались ты!

Света усмехнулась, а я, резко развернувшись, поспешил покинуть треклятую школу.

Конечно, будь на месте Светы кто-либо другой, я бы не сорвался. Теперешняя неудача уходила корнями в моё изначальное отношение к Свете, — в то, как я посмотрел на неё в первый раз. Тогда, в домике, я вознёс её на Олимп — сейчас же я разочаровался в ней глубоко и бесповоротно.

«Так значит, — думал я, шагая через лес, прочь от школы, — так значит, и после конца света сохранился омерзительный набор глупостей и пошлостей!.. Своим бабьим чутьём она уловила, что мне было мерзко жить в тот век... Но она свалила всё на меня — дескать, я такой разневезучий! Решила потыкать меня носом! Уууу!».

Она играла мною, вот что. Ей было наплевать на меня, она меня презирала, — но всё равно устроила эту феерию у себя в домике на перекрёстке. Вместо того чтобы тихо и без помпы вылечить меня, как сказал ей Учитель, она разыграла целое представление. Разве могла она не понимать, как её поведение подействует на меня? Она всё прекрасно понимала. В каком-то латиноамериканском диалекте есть слово, звучащее примерно как «мамихлапинатана». Оно означает следующую ситуацию: разговаривают два человека, и каждый из них знает, что думает его собеседник, и знает, что для собеседника это его знание не секрет, но по правилам игры они никогда не скажут друг другу правды, которая известна им обоим. Едва я вошёл в зал и увидел Светино отражение в зеркале, как мамихлапинатана повисла в воздухе между ней и мною. Она знала о моём отношении к ней, и я знал о её отношении ко мне, и она по мне видела, что я знаю. И в домике, и в заброшенной школе она просто-напросто играла мной. Подумать только!

Невдомёк мне было тогда, что Света не желала обидеть меня. В двадцать втором веке больше не существовало такого понятия — «неудачник», как не было и самих неудачников. Обладать малым запасом удачи считалось зазорным лишь в мире конкуренции, где каждый должен оторвать кусок пирога, а кто не может — тот пускай гибнет, и нечего с таким человеком возиться. Мало что зависело тогда от труда — куда большее значение имела пронырливость, деловая жилка и Фортуна. Так в людях XXI века поселилась фобия перед неудачами — новым вариантом сглаза, проклятия. И тех, кто прослыл неудачниками, боялись как прокажённых. Отсюда пошли эти приклеенные американские улыбочки, это английское fine. Не дай боже заподозрят тебя в невезении! Капитализм пробуждал в людях звериный инстинкт изгнать слабого из стаи, убить его. В XXII же веке всё было не так. Здесь удача улыбалась лишь кропотливому труду, и тому доставалось уважение людей, кто всю жизнь сражался с превратностями судьбы и был закалён борьбе. Одни и те же слова понимались мною и Светой по-разному: это был культурный барьер. Я вспылил, ибо двигала мною не логика, но преданная анафеме психология; я не разобрался в ситуации, но взялся судить и рубил сплеча.