— Такая скотина нигде не пропадёт, — заключил он.

— Береги мою Катеньку, — сказал я. — Она маленькая и бедненькая.

— И всё-таки я не верю, — сказал Антон.

— А я верю! — прошептала Катя, подойдя ко мне со спины. — Я верю тебе, Алекс.

Её шёпот проводил меня до входной двери. Вздохнув, я с трудом преодолел вслед за Вельдой родной порог, через который в былые времена легко переходил и перепрыгивал по многу раз на дню. «Прощай!» — выкрикнула Катя, и мы с Вельдой, не оборачиваясь более, ушли в полупрозрачный осыпавшийся лес.

По Аминьевскому шоссе добрались до Кунцево, миновали приземистое бетонное здание, в котором находилось книгохранилище нашего клана, и очутились в квартале, целиком застроенном кирпичными пятиэтажными домами. Их деревянные перекрытия сгнили, крыши провалились внутрь, и из оконных проёмов росли могучие деревья. Под ветвями, меж потрескавшихся кирпичных стен петляла ничейная тропинка. Иногда с возвышенности виднелась наземная линия метро: рельсы её блестели.

— Кто-то там ездит, — заметил я.

— Какие-то люди живут в метро, — отозвалась Вельда. — Но я их не знаю.

Миновав станцию «Молодёжная», мы углубились в квартал пятиэтажных домов, обогнули угол длинного бетонного забора, разрисованного свежими граффити, и решили устроить привал на возвышенности, увенчанной монументальным бизнес-центром. Построенный в виде громадного яблока, от которого откусили большой кусок, бизнес-центр этот попирал самую высокую точку в окрестностях, да вдобавок, к нему с четырёх сторон, как к самому настоящему храму, подходили широченные бетонные лестницы. Рядом с его входом оранжевой краской было неровно и с потёками намалёвано: «Fire of empty streets» [9] .

Поднявшись по лестнице на вершину холма, мы расположились прямо под надписью и разложили на газете провизию: лепёшки, вяленую рыбу и пирожки. Я налил в крышку термоса чай, и от того, какой он тёплый, парящий и пахнущий домом мне стало так тоскливо, что я шёпотом чертыхнулся. Вельда посмотрела на меня, но я больше ничего не сказал, и она, кажется, поняла меня.

У подножья лестницы, ведущей к нам, из травы возникло рыжее пятно. Возникло — и быстро поползло вверх. Это был огромный муравей, сантиметров пятнадцать в длину. Вельда кинула ему кусок хлеба — тот схватил его и уполз. Но за первым муравьём из зарослей появился второй. Тогда Вельда сделала руками резкое движение, и на первых ступенях лестницы вспыхнуло яркое пламя. Колдовство заставило муравьёв умерить наглость, и трапезу мы завершили в спокойствии.

Заморосил дождь. Мы собрали вещи, накинули на головы капюшоны плащей и встали, глядя с возвышенности в даль, поверх качающихся, как трава, древесных крон, зубчатых развалин и никогда не рассеивающихся болотных туманов. В нескольких сотнях метров от нас, за старым проспектом, проходил ливень, и там ничего не было видно. Нам нравилось это, и мы думали о том, что приносит дождь.

В дождь даль расплывается в серой дымке, и душу охватывает чувство, будто врата горизонта по ту сторону водяной завесы распахнулись, раздвинулись влево и вправо, и за ними, в подсвеченной звёздами темноте, вращаются вечно юные, изумрудные и аквамариновые, рубиновые и янтарные сферы — миры. Их не видно, потому что дождь мешает, но великий дух, на крыльях которого носится по пространствам наша фантазия, и который связывает информационными нитями Вселенную в единое целое, — дух этот проникает на Землю из-за ворот горизонта. И он, ворвавшийся из неизведанных глубин бытия, обнимает нас, стоящих на вершине холма, лёгкими руками, и нам становится хорошо: мы вспоминаем, что наши оковы порваны, и на земле отныне и присно и вовеки веков будет чудо, которое не позволит нам вновь стать рабами, и это чудо — и есть мы, заговоренные от несвободы и единые с нашим огромным миром.

Вот то, что приносит с собой дождь.

То, что приносит дождь...

Мы вышли к берегу Москвы-руки и шагали вдоль него целый день, а под вечер загорелись по лесу серебристые блуждающие огоньки — редкое явление. Запели поздние птицы, и то и дело в чаще раздавалось хрустально звенящее «кап!» падающих в лужи дождевых капель. Вились перед нами крупные, невиданные в это время года ночные мотыли. Их крылья вспыхивали красным блеском, когда на них падало сияние освещавшего нам дорогу магического шара. Провожали нас с веток большие, умные жёлтые глаза с вертикальными зрачками, а кто-то маленький долго шёл за нами в сумраке, издавая тихие звуки, похожие на медленное треньканье балалайки.

Вельда выискивала место для ночлега. Вдали зажёгся новый огонь, трепещущий, пламенный.

— Думаешь, стоит туда идти? — забеспокоился я.

— Это добрый огонь. Я чувствую.

Огонь долго водил нас за нос: мы двигались на его свет и всё никак не могли достичь, но вот, наконец, приближение наше к нему стало подчиняться законам евклидовой геометрии.

У яркого костра, пахнущего хвоей, сидели двое, мужчина и женщина, молодые, черноволосые и загорелые. Звали их Новэлл и Этойле, и родом они были из Дэахаута.

— Далёкое место, — сказали они. — Вы, наверное, и не слышали.

Их серые одежды блестели золотыми шнурочками и кисточками.

— Мы в разные стороны идём, — сказала Этойле, — но раз уж мы встретились, присоединяйтесь к нам до утра.

Её волосы были собраны в пышный пучок ниже затылка, а две вьющиеся пряди спускались вдоль острых ушей до самой груди. Такая же причёска была и у её спутника. От них обоих приятно пахло; они держали над огнём палочки с насаженными на них тёмными корнеплодами, вроде картофелин.