Его следующий звонок в Чаппакуа был из "Палас-отеля" в Сент-Морице. Здесь в магазине подарков он купил пятисотдолларовые часы "Патек-Филипп" для себя и для Митци. В штатах такие часы стоили больше полутора тысяч, но все же не выглядели претенциозными.

На звонок ответа не было. Когда он слушал трансатлантические шумы, у него возникло ощущение, что до Констанцы не добраться. "Интересно, не рожает ли она", – подумал он.

На следующий день они с Митци направились по магистрали № 27, проехали озеро Сильваплана и остановились в Малохе – маленьком курортном городке, где родилась Митци. Там они отведали фирменное блюдо этих мест – сухую говядину, навестив коренастого фермера – отца Митци, который, не проявив ни малейшего интереса к Пату, с мягким гостеприимством принес им белое вино Фендант и дымящийся плавленый сыр.

Пат пытался звонить из деревенских телефонов, но связь осуществлялась через Цюрих или Женеву и надо было ждать несколько часов.

Белые, зеленые, пурпурные и синие горы, которые Пат никогда раньше не видел, были именно такими, какими он их себе представлял. Невозможно было и сравнивать этот открытый, чистый мир с забитыми народом городами его детства или даже с приятными видами на Гудзон в Ривердейле.

На ночь Пат с Митци остановились в Локарно, и Пат был рад услышать знакомую итальянскую речь. Они сняли номер в маленьком, но роскошном отеле на Пьяцца-Гранде. До обеда у них еще оставалось время для покупок, и Пат приобрел для Митци пишущую машинку "Гермес" и шведскую блузку с кружевами. Блузка была его идеей.

Путешествуя с Митци, Пат находился почти все время в постоянном возбуждении, потому что у нее была привычка в любой неподходящий момент касаться его тела. Это могло ему со временем надоесть, но пока было приятно. Когда он вел машину, ее рука постоянно находилась у него между ног, как птичка, сидящая на яйцах.

На следующий день они проскочили двести чудесных миль через Бриг до Монтро, проехав мимо Женевского озера, где Митци показала ему знаменитый замок Шильон, о котором Байрон написал поэму. Пат в школе изучал эту поэму, но не мог вспомнить, что там такое случилось с узником.

– Все дело в политике, – объяснила Митци. – На самом деле Франсуа Бонивара выпустили из этой тюрьмы через четыре года после написания поэмы, так что у нее все же был счастливый конец.

После обеда на озере они доехали до Веви и остановились в "Отеле Трех Корон", в номере с балконом, выходившим на озеро. Пат перенес белый телефон к столику у балкона, налил себе искрящегося белого вина и стал звонить в "Роуз Брайар".

На этот раз к телефону подошла сестра и сказала, что рядом находится доктор Пиледжи. Она спросила, не желает ли Пат поговорить с ним. Пат был не против. Пиледжи взял трубку:

– Привет, Пат. Вы там очень заняты?

– Да, – сказал Пат. – У меня было много дел. Как Констанца? Она еще не родила?

– С Констанцей все в порядке, – после паузы сказал врач. – Хотя она еще немного нервничает.

– А ребенок? Он уже родился?

– Да, сегодня утром. Мальчик.

– Восхитительно! – сказал Пат. – Я возвращаюсь первым же самолетом.

Он повесил трубку и сжал Митци в медвежьих объятиях.

– Я – отец мальчика! – завопил он. – Я – папаша!

– Чудесно, – заметила Митци. – Нам следует заказать шампанского, чтобы это отпраздновать. Я знала, что своей штукой ты можешь производить чудесные вещи, – весело добавила она.

В "Роуз Брайаре" Констанце позволили отдохнуть пару дней перед тем, как показать ребенка. Его показали бы и раньше, но она об этом их не просила, что тревожило весь больничный персонал.

В конце концов Конни, истощенная и бледная, слабым голосом попросила принести ребенка. Здоровенная медсестра вручила ей маленький сверток. Вместе с сестрой пришел Пиледжи. Констанца мельком посмотрела на удлиненную, покатую головку, косые глаза и огромный, непристойно болтающийся язык, затем потянулась к ребенку и нежно прижала его к себе.

В комнату поспешно вошел отец Марони – его вызвали, когда ребенка взяли из детской. Он встал позади сестры, в то время как Пиледжи и Констанца со странным интересом рассматривали сморщенный кусок человеческой плоти. Конни повернулась к священнику и спросила.

– Это Божья воля, не так ли?

– Пути Господни неисповедимы, дитя мое, – ответил священник.

– И Он наказывает нас за грехи наши?

– Пожалуйста, Констанца. Ты не должна так думать. Это не имеет к делу никакого отношения. Нам не понять Его путей.

– Дайте мне телефон, пожалуйста, – сказала Констанца.

Она взяла лежавший у кровати листок с телефоном Пата в Веви. Ей ответил Пат сонным голосом. В Швейцарии в это время было два часа утра.

– Это Констанца, Пат. Извини, что беспокою тебя, – сказала она мягко. – Я просто хотела сообщить тебе, что ты стал отцом восьмифунтового мальчика – восьмифунтового монгольского идиота!

Констанца аккуратно положила трубку.

Ребенок произвел странный писклявый мяукающий звук, и Констанца стала нежно его покачивать: