Яковлев был секретарем ЦК, который сказал, что он, начиная с 1950-х годов, хотел разрушить коммунизм. Так Яковлев — Робеспьер? Или кто? О чем идет речь? Давайте здесь расставлять точки над «i» не потому, что это спор о том, кем был Кургинян (это абсолютно неинтересно), а потому, что здесь высвечивается очень серьезный вопрос: может, Яковлев не Робеспьер, не Марат? Он член Политбюро ЦК КПСС, высший партийный функционер, выкормыш Суслова, который все время в тайне, как он говорит, мечтал это все разрушить. Он мечтал это все разрушить, а я мечтал спасти. Я считал и считаю это великой ценностью. Я считаю, что спасти это можно было только преобразовав. Но я же хотел это спасти! И сейчас хочу. Это первое.

Второе. Революционеры… Нужно иметь честность и сказать, что революционеры очень часто находились по разные стороны баррикад. Разве Керенский не был революционером? Был. Ну, и где он был в октябре 1917 года — на стороне Ленина? Он по другую сторону находился, в другом лагере. А Корнилов — он что, был чисто монархистом? Нет же. Там же так все перепуталось… А Савинков?

Поэтому, даже просто с позиции исторической добросовестности, нельзя же так карты-то тасовать! Это же нехорошо, как говорила моя бабушка.

Дальше (и это самое главное, иначе вообще не имело бы смысла говорить). Великая Французская революция ни на секунду не посягнула на Французскую державу — вот что главное. Слово «патриот» откуда взялось? Это для наших либералов ругательное слово. Но насчет «древа свободы, которое должно орошаться кровью патриотов», — это, кажется, не в России было сказано? И весь этот патриотизм был и французского, и американского разлива, он был связан с теми революциями. Все революции были патриотическими.

Ни Сен-Жюсту, ни Робеспьеру, ни Марату, ни Дантону, ни Мирабо — никому никогда в страшном сне бы не приснилось отделить даже кусочек французской территории, кроху. Революционные армии шли в Вандею с гильотиной, восстанавливая целостность, создавая французский государственный централизм, сплачивая это все нацией, создавая новые регуляторы. Они были влюблены во французскую историческую личность, они все время о ней говорили, они все время ощущали свою великую французскую традицию. Вот что такое Французская революция.

Где в перестроечном и постперестроечном процессе, где в этом 25-летии хоть один якобинец, хоть один жирондист? Назовите мне в либеральном (и любом другом) лагере кого-нибудь, кто пронизан страстью к государству, к державе, к величию нации — неотменяемой страстью для любого Робеспьера, для любого Сен-Жюста, для любого Кутона.

Идея революции была беспощадно предана Горбачевым, Ельциным, Гайдаром и кем угодно еще в первый же момент, когда они отказались от императива государственной целостности и величия собственной страны.

При чем тут революция, господа? Сколько лет вы будете дурачить голову своему народу? Сколько лет будет блеять эта несчастная интеллигенция? Вот уже все видно… Лик проступил на фотопластинке, весь этот чудовищный оскал. Мы стоим у последнего края. И сейчас тоже надо лгать?

Интеллигенция, пока не поздно, опомнись!

Я с годами все острее переживаю и понимаю трагедию ленинизма, ленинской гвардии, как ее называют. И горечь ленинских определений интеллигенции — экстремальных и абсолютно справедливых, к величайшему сожалению. Потому что тогда вдруг оказалось, что страну любят люди, не обладающие в силу объективных причин и собственного жизненного пути полнотой знаний, необходимых для того, чтобы двигать страну вперед. У них этой полноты знаний нет. Они лишь определенная часть, определенная колонна внутри этой интеллигенции, причем колонна, своим историческим выбором, своим жизненным путем обрекшая себя на каторги, эмиграцию. А отнюдь не на то, чтобы в комфортных условиях все изучать, все понимать и обладать полнотою нужных знаний. Конечно же, это люди волевые, страстные, но это не «сливки», которые изощренным образом понимали что-то.

А что сделали «сливки»? Что сделали другие колонны этой интеллигенции, которая, в конечном итоге, должна служить народу? Они в решающий момент взяли и отошли в сторону. И осталась одна эта съежившаяся колонна, учившаяся по каторгам и эмиграциям, жадно хватавшая книги, но не обладавшая достаточной полнотой знаний. Ее хватило на то, чтобы выдержать страшный удар. Но ужас-то этого удара и все, что последовало, в значительной степени определялось еще и тем, что ее было мало, что все остальные-то плечи не подставили. Кто-то подставил. Часть белых сказала, что поскольку это единственные люди, которые хотят государства, то все-таки мы придем к ним, даже если погибнем, даже если потом нас уничтожат.

И, на конец, последнее, что касается интересного высказывания господина Межуева по поводу моего участия в перестройке — «ему сейчас так хорошо, ему же в результате настолько лучше стало»… Ни один интеллигент имперской России и советской тоже так сказать бы не смог. В этом главное даже не то, что это такое хлесткое высказывание. Главное то, что ни один интеллигент Российской империи и ни один советский интеллигент не посмел бы это сказать, потому что было общественное мнение. Да, были те, кто говорил: «У нас революцию сделала знать. В сапожники, что ль, захотела?» Но это были отнюдь не сливки русского имперского общества, и все остальные отнеслись к подобным высказываниям с презрением.