И тут я перехожу к другой части деятельности, которая одновременно является и проблемой политической философии. Часть, о которой я сейчас говорю, — и деятельность, и политическая философия одновременно.

Я перехожу к направлению «АЛЬМОР» (альтернативные модели развития) — рис. 34.

Вопрос развития сам по себе настолько сложен, настолько открыт, что если мы занимаемся альтернативными моделями развития, то, прежде всего, мы занимаемся развитием как таковым.

Что такое развитие или историчность материального мира? Что такое история элементарных частиц? Что такое история вещества? Что такое история усложнения вещества?

Как история усложнения добиологического мира (то есть его развития) соединяется с историей усложнения биологического мира (то есть эволюцией) и с историей развития человечества (то есть историей как таковой в узком смысле)? Как эти три истории объединяются вместе? Что является «развивателем»? Что именно развивается? И как построена эта диалектика развития — неразвития?

Это же сложнейший вопрос теории систем. Сложнейший вопрос астрофизики. Сложнейший вопрос современной биологии. Сложнейший вопрос современной математики, всего комплекса современных наук.

Теория развития как таковая находится в стадии становления. И внутри этой теории развития очень много места духу. Внутри самой строго научной, самой материалистической теории развития место тому, что мы называем «дух», открыто. Так о чем тут спорить в XXI веке религиозным и нерелигиозным людям?

Каждый видит это по-своему, но все вместе видят одно: видят развитие как восхождение. Мы обсуждали с религиозными людьми, является ли рай высшей ступенью, идет ли восхождение выше рая? Конечно, идет…

Есть огромный спор о том, что такое теория Большого взрыва. Это момент изгнания человека из рая, то есть это история греха (тогда вся Вселенная греховна)? Или это момент сотворения мира? Ведь это две совершенно разные концепции, которые по-разному видят мир и по-разному видят развитие.

Мы должны твердо понимать, что у развития есть враги. Есть силы, которые считают развитие отпадением, грехом, мерзостью. Но есть силы, которые считают развитие высшим благом. И эти силы находятся не в той или другой конфессии, они внутри одной и той же конфессии живут, сосуществуют. Мы должны разбирать внутриконфессиональный диалог, в котором есть место и контрмодерну, и модерну. А главное — и контрразвитию, и развитию.

Что такое все эти теории Золотого века, премордиальности и пр.? Это теории, игнорирующие развитие, считающие любое развитие отпадением, ухудшением. Но ведь это глубочайшим образом противоречит и великой христианской традиции, и традиции всех мировых религий.

Внутри этой точки зрения тоже есть какой-то свой смысл, и я убежден, что этот смысл далеко не чужд тому нацизму, который сейчас очень сильно поднимает голову и который так хотел воспользоваться нашим очередным покаянием. Обидно — пока что не дали… Была детская поэтическая притча: «Плачет киска в коридоре, у нее большое горе: злые люди бедной киске не дают украсть сосиски». Так вот, сосиски не дали украсть — пока что не дали. Не надо обольщаться: это не последняя попытка. Будет попытка гораздо более мощная.

Итак, в том, что касается «АЛЬМОРа» — альтернативных моделей развития, — мы будем, прежде всего, рассматривать саму идею развития как таковую. А дальше — крупнейшие проекты этого развития. К сожалению, на сегодняшний день людей, которые способны описать Модерн как явление (я попытался это вкратце сделать и, может быть, еще раз подчеркну какие-то черты Модерна как явления и русской альтернативы этому Модерну)… Так вот, людей, способных описать Модерн как явление, очень мало. У нас вообще что-то происходит с нашей интеллигенцией… Я иногда читаю какие-то споры (и очень благодарен бываю за то, что они существуют), в которых мне пытаются присвоить то, чего нет, — и вдруг в этих спорах начинает просвечивать какая-то истина, казалось бы, для всех очевидная, но которую никто не видит.

Господин Межуев сказал, что были два перестройщика: Кургинян и Яковлев [28] . Перестройка Яковлева возобладала, а Кургиняна нет. Ну, как же — ведь революционеры французские никогда не переходили на сторону антиреволюционеров и так далее, и тому подобное.

Начнем с того, что если уж речь идет о перестройке, то перестройка не является революцией. Я посвятил гигантские интеллектуальные силы тому, чтобы доказать, что перестройка является скверной, отпадением, регрессом, деградацией, а вовсе не революцией. Я никогда не посягал на революцию как историческое деяние. Человечество восходит через революции, через смены способов своего существования. Общество усложняется, количество переходит в качество. Возникает великая новизна, страсть по этой новизне. Так горько люди двигаются вперед. Это и есть их история. Поэтому Ромен Роллан и писал: «Революция как любовь. Горе тому, кто это отвергает».

Девятая симфония — это и есть революция. Но перестройка — это какофония, и она вообще не имеет никакого отношения к революции. Если даже формально посмотреть на это, то возникает простой вопрос: уж если что-то я там и пытался сделать, если сравнивать это все с Великой Французской революцией, то я-то защищал коммунистическую систему, я хотел ее реформировать. И был я в этот момент никем, решившим вступить в КПСС рядовым членом — не членом ЦК, — когда люди, которые напитались дарами от Коммунистической партии вдоволь, из нее сбежали.