Голд, не сводя с нее глаз, тупо кивнул.

– Я первая, Джек. О'кей?

– О'кей, – пробормотал Голд.

Она вздохнула.

– Прежде всего мне хотелось бы попросить у тебя прощения. – Она подняла на него глаза. – Признаю, я относилась к тебе отвратительно. Все это время вела себя как настоящая ведьма. Когда ты решил остаться в полиции, я, честно говоря, в тебе разочаровалась. Я возненавидела тебя за это. Прости, но именно такое чувство испытывала я тогда. Не понимая, что это скорее мой недостаток, нежели твой. Я не видела в этом твоем занятии никакой перспективы. Теперь вижу. Имеешь ли ты представление, насколько могущественна организация Кредитный союз для полиции?

Голд растерянно заморгал.

– Ну да. Благодаря им мы могли купить этот дом.

– Этот дом обошелся нам почти даром, Джек. Любой простои работяга мог позволить купить себе дом в этом районе. Нет, я говорю о вкладах в частную собственность. Мы могли бы купить себе хороший дом, стоянку для машин, возможно, даже небольшой торговый центр.

– Но, Бог мой, Эвелин, разве мы можем себе это позволить?

Она застенчиво улыбнулась.

– Не скажи. Ежедневно мне на стол попадают бумаги о самых невероятных сделках. Просто нужно действовать. Если уметь считать деньги, то и на зарплату офицера полиции можно приобрести практически все. Возможно, это вообще лучшая профессия в гражданской службе.

Голд слушал, а она говорила, все больше и больше увлекаясь собственной речью.

– И потом, Джек, раз уж ты выбрал себе такую карьеру, надо постараться, чтоб это действительно была карьера!

– Я что-то не пойму, Эвелин...

– Джек, ты уже стал детективом. Ты сам мне говорил, что большинство копов как влезут в форму, так уж никогда из нее и не вылезут. Ты же достиг своей цели с легкостью. – Глаза Эвелин возбужденно сверкнули. – Этого я от тебя и жду, Джек. Постарайся. Вот и все. Сейчас ты просто плывешь по течению. Ничто тебя по-настоящему не интересует, ничто не впечатляет. Ты можешь стать лучшим полицейским в управлении, если постараешься.

Голд криво улыбнулся.

– Но многие и без того считают, что я – лучший полицейский.

Эвелин отвергла это предположение, покачав головой.

– Самый храбрый – возможно. Самый одержимый – это уж точно. Но я говорю о том, чтоб ты стал лучшим, Джек. Самым-самым... Я говорю о кресле начальника.

Голд уставился на нее, не веря своим ушам.

– Да ты с ума сошла, Эв, – пробормотал он, – а даже если нет, то кто, скажи мне на милость, захочет...

– Полно людей! – воскликнула Эвелин. Она встала и расхаживала теперь взад-вперед по тесной кухне. – На свете полно людей, которые мечтают пробраться наверх, добиться пика в своей карьере. Причем неважно, чем они занимаются. И что тут удивительного, Джек? Боже, неужели тебе не хочется большего? Неужели это тебя вполне удовлетворяет? – Она обвела рукой крохотную кухоньку. – Вся твоя жизнь сводилась до сих пор к простому, выпендрежу перед своими ребятами. К похлопыванию по задницам в душе. Ты так и не стал взрослым. Джек. Ты до сих пор выходишь на дежурство как на охоту, убиваешь, потом приносишь добычу друзьям – полюбоваться. Но эта добыча – люди!

Эвелин гневно смотрела на него. Через секунду Голд отвел глаза. Она помолчала, подошла к плите, поставила на огонь чайник, по-прежнему храня ледяное молчание. Налила себе чашку чая, села за стол напротив.

– Джек, – начала она мягко, – ты у меня чертовски храбрый парень, настоящий герой. Ты молод, ты еврей. Для тебя не существует границ, по крайней мере в твоем отделении.

– Если ты думаешь, что у нас нет антисемитски настроенных копов, то...

– Послушай, Джек, Америка входит в эпоху нацменьшинств. Я предвижу, очень скоро наступит день, когда представителям нацменьшинств будут оказывать поддержку везде и во всем. Только потому, что они мексиканцы, негры или просто женщины. Или даже гомосексуалисты.

– Да, ничего себе, радостный будет денек!

– А также евреям, потому что в Америке они тоже нацменьшинство. Ты – белый. Ты говоришь по-английски. Ты здесь родился. Так почему бы тебе не получить свой кусок пирога?

– Эв, я никогда прежде ничего подобного от тебя не слышал.

Она потянулась через стол и взяла его за руку.

– Знаешь, Джек, совсем недавно у меня на очень многое открылись глаза. И я хотела бы открыть глаза тебе. Многие мужчины используют свое служебное положение как трамплин для достижения более высоких целей, гораздо более высоких...

– О чем это ты?

– О политике, Джек. О городском совете. О муниципалитете. Возможно, должности районного прокурора, но для этого тебе придется вернуться в вечернюю школу.

– Нет. Эв, ты точно сошла с ума!

– Это тебе кажется. А я вижу нас обоих вместе счастливыми, преуспевающими, богатыми. – Она погладила руку Голда и еще больше подалась вперед. – Золотые Голды, вот как нас будут все называть, Джек. И мы вполне можем этого добиться, надо только постараться. Постарайся! Пожалуйста, прошу, постарайся ради меня, Джек!

И он стал стараться. На год вернулся в вечернюю школу. В свободные от занятий вечера дежурил на бейсбольных и регби матчах, на разных дерби. Он старался заработать где и как мог. Получил нашивки лейтенанта полиции. Сослуживцы, так искренне поздравлявшие его с победой в той памятной перестрелке, теперь перешептывались за спиной, что он получил свое второе повышение так быстро только благодаря тому, что он еврей. До Голда доходили эти слухи. Но он плевал на них. Сперва тебе не дают ходу потому, что ты еврей, рассуждал он, потом обвиняют, что ты чего-то добился именно потому, что ты еврей.