И это почему-то возмутило Горана. Выходит, что он — продукт системы? «Было бы понятно, если бы все дело заключалось в моем невыносимом характере, — думал он. — Но быть продуктом системы…» Ему хотелось встать и убежать. Но он не встал и не убежал. Только машинально вытирал пот со лба и слушал…

Когда разговор закончился, Горан, охваченный желанием остаться наедине с самим собой, чтобы обдумать все, поднялся и пошел, сам не зная куда. В этот момент он внезапно почувствовал, как чья-то рука взяла его под локоть. Обернулся — майор. До сих пор он ни разу его не видел. Высокий, стройный, лицо бледное, — видно, долго болел, — непокорная седая прядь волос, нависшая над левым ухом. Майор как будто прихрамывал на левую ногу. Он улыбался — улыбка его была задумчивая, выражавшая участие. Майор Дубенский, заместитель командира полка по политчасти, действительно накануне прибыл из госпиталя. Поэтому Горан и не видел его раньше.

— Куда идешь? К себе, наверно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я провожу тебя… Мы еще не знакомы. Вот стукнули мне в ногу, пришлось полежать… Вижу, что ты первый раз на нашем разборе. Да еще как объект критики. Попотел немного, а? — И майор громко засмеялся. — Не нравится тебе такая баня, а? А ведь это хорошая штука… полезная…

— Я знаю, у меня есть недостатки, — упавшим голосом говорил Горан. — Но мне кажется, их преувеличили…

— Нелегко тебе… — В этот момент майор Дубенский ступил больной ногой в подвернувшуюся ямку и вздрогнул. Ему удалось подавить боль. Он крепче ухватился за руку Горана. — Ну, до свиданья, — словно виновато сказал он. — Да, нелегко тебе, знаю. Наши ребята, как говорится, прошли сквозь огонь и воду, многое видели, многое вынесли и выстрадали. Так что ты не сердись на них. Сегодня ты водишь пару, а завтра поведешь звено, эскадрилью. А быть ведущим нелегко, брат. Я слышал, ты летчик хороший, а хороший должен учиться больше всех. И даже на горьком опыте.

Горан почувствовал уважение к этому человеку. Теперь уже совсем успокоившись, он поблагодарил майора за заботу и заверил его, что впредь будет стремиться не повторять ошибок. На этом оба расстались.

В этот день подполковник Ефимов выслал три пары истребителей на «свободную охоту» и ожидал их возвращения. Из поступавших от них донесений явствовало, что летят они по заданному маршруту и пока не встретили ни одного немецкого самолета. И лишь когда они возвращались, старший лейтенант Горан Златанов сообщил, что атаковал летевший на небольшой высоте «мессершмитт», хорошо маскировавшийся на фоне земли, и с первого же захода сбил его. Обрадованный подполковник Ефимов вызвал Галину и начал ей диктовать:

— Пишите: «Генерал-полковнику Судину. Сегодня в десять тридцать наша пара истребителей на «свободной охоте» сбила один Ме-109. Подполковник Ефимов».

— За пятнадцать дней три сбитых самолета! — не могла сдержать восторга Галина.

Подполковник взглянул на нее и сказал:

— А вы не очень им восхищайтесь. Необузданный у него характер. Постойте, уж не влюбились ли вы в него?

Девушка залилась румянцем и поспешила выйти, чтобы передать радиограмму.

Но едва она успела закончить передачу, как подполковник снова вызвал ее.

— Радиограмму передали?

— Так точно! — ответила Галина.

— Не надо было… Эх, этот Горан!.. Пишите новую радиограмму, опять генералу Судину: «Наземные войска сообщили, что сбитый самолет оказался с болгарскими опознавательными знаками. Летчик убит».

Галина выпустила карандаш.

— Это невозможно…

— Возможно, товарищ Лялина. Болгары летают в соседней полосе, к тому же на немецких самолетах. Возможно, один из них сбился с курса…

— А что же теперь будет со старшим лейтенантом Златановым?

Только этот вопрос сейчас и тревожил подполковника.

— Передайте радиограмму, — сухо приказал он.

А через полчаса, когда перед ним предстал Горан, он строго спросил его:

— Вас, старший лейтенант Златанов, учили или нет тому, что, перед тем как атаковать самолет, следует убедиться в его национальной принадлежности?

— Знаю, товарищ подполковник, но в данном случае у меня уже не было ни времени, ни бензина, а самолет ускользал, летел к своей территории. А что случилось?

— Случилось то, что вы сбили своего соотечественника. И убили его.

Златанов вышел с опущенной головой. Из окна на него смотрели встревоженные девичьи глаза, полные сочувствия и сострадания. Девушке хотелось выбежать, догнать его, сказать ему что-нибудь, но она не решалась.

А в этот миг Горан, сам не зная почему, думал о ней. Иногда при беглых встречах он ловил ее ласковые взгляды, и это согревало его и в то же время смущало. В зеленой юбке и гимнастерке, в слегка наклоненной набок пилотке и грубоватых сапогах, она казалась ему повзрослевшей, но не утратившей своей женственности. И когда однажды его взгляд остановился на икрах ее ног, обхваченных внизу голенищами сапожек, Горану стало стыдно. Ему о многом хотелось сказать ей… Они оба были одиноки. Правда, у него были мать и двое братьев. Вот недавно написали, что Симеон поправился. Но сейчас, когда он шел к стоянке самолетов, он казался себе самым несчастным человеком, и ему так нужны были ее глаза, ее слова. Как же это случилось, что он стал братоубийцей?!

Техник Кононов, напевая под нос какую-то песенку, рисовал на самолете новую звезду.

— Не надо! — Горан объяснил ему все, но Кононов только махнул рукой.

— Нет! Звезду я нарисую! Здесь что-то неясно. Говоришь, он к врагу летел? Так или нет? На бреющем полете. А почему? Потому что враг это был, попомни мои слова! Я воюю с первого дня войны, мой глаз меня не обманет. Правильно действовал!

Кононов продолжал выводить звезду, а Горан молча вошел в редкую рощицу, начинавшуюся сразу за стоянкой самолетов, отыскал пень и уселся на него. Почему все так получается у него в жизни, где кроется причина? Может, в нем самом?