От родных, таких знакомых с детства слов захотелось закричать. Захотелось выбежать на берег к ним навстречу! Он с жадностью вглядывался в лица людей на борту ладьи, ища знакомые черты, ведь, возможно, среди этих людей были и его предки! Где-то он слышал, что в пределах одного этноса все люди – родственники уже в десятом поколении. А тут десять веков! Тем более они его прямые предки! А слова песни, а слова! Ведь они дожили до наших дней без изменения! Правда, в виде песни бурлаков, но ведь бурлаки-то откуда? Отсюда, тоже с этих же берегов! Видимо, в то время, когда гребные суда прекратили существование, появились баржи, которые волокли с этим же древним распевом бурлаки. Беловский в детстве задумывался: при чем тут дубинушка? Почему ей нужно «ухать»? Зачем бурлакам дубинушка? Тем более что на берегах Волги дубы не растут. Считалось, что этими словами бурлаки, как беднейший слой населения, угрожали правящим классам восстанием. Они обещали ухнуть дубинушкой по угнетателям трудового народа. По крайней мере так трактовали слова этой песни в его детстве. Но все равно чувствовалась какая-то несуразица. И только теперь перед ним раскрылся смысл этих слов: скорее всего весла были изготовлены из дуба, так как от них требовалась особая прочность. Поэтому и ухали гребцы именно дубинушками, то есть дубовыми веслами!

С приближением к повороту реки старик стал распевать все громче и звонче. Даже слишком громко. Михаил уже вознамерился выйти из своего укрытия, но неожиданно услышал и чужую речь. В центре ладьи, возле небольшого полога, сидели и стояли несколько чернявых людей, на головах которых были большие меховые шапки, похожие на папахи горцев. Один из них что-то сказал, видимо, толмачу. Тот грубо крикнул старику:

– Тихо ты, Кукша! По што так вопишь, песий дядько, русов кликаешь?

– Был бы я песий дядько, был бы ты мне племенник, – спокойно ответил Кукша и плюнул в лицо толмача. – Будь ты клятый всеми своими пращуры, поганый червь!

Толмач, побагровев, медленно утер плевок рукавом, достал из-за спины кистень и обрушил его на старика. Тот повалился как подкошенный колос на сидящего рядом гребца. Кистень глубоко врезался в косматую голову и запутался шипами в седых волосах. Толмач выругался, пытаясь освободить оружие:

– Вот старый репей и тут вцапился!

Молодой гребец, на коленях которого все это происходило, перехватил ремень кистеня, не давая толмачу вырвать его вместе с волосами убитого старика. Толмач потянул его на себя:

– Оставь, щенок, не балуй! Ну!

Но тот дернул за кистень так, что толмач не удержался на ногах и повалился на стлани в ноги гребцов. Он попытался было встать, но тут же был сбит несколькими ударами толстых рукоятей весел справа и слева. Толмач, цепляясь за ноги гребцов, попытался уползти, но был жестоко добит.

Люди в папахах вскочили, самый высокий из них, тот, что говорил с переводчиком, взмахнул кривой саблей и полоснул молодого гребца от плеча до таза. Остальные повскакивали со своих мест, некоторые бросились в воду, но большинство, как выяснилось, были привязаны к скамьям за ноги, поэтому только судорожно рвались из своих пут и кричали: «Брати, брати! Спасите, брати!» Но черные люди в папахах безжалостно одного за другим порубили привязанных и постреляли стрелами выпрыгнувших. Только на носу два самых дальних молодца успели выхватить из воды огромные весла и, размахивая ими, не подпускали к себе чужаков.

За их спинами из-за близкого поворота реки со стороны Кадниц появилось несколько других ладей. Вода под ними кипела от частых взмахов весел, на носах столпились воины с натянутыми луками. Но люди в папахах взяли копья и с безопасного для них расстояния успели сразить беспомощных, спутанных за ноги гребцов. Воины в ладьях взревели и, после того, как убедились, что спасти гребцов уже не удастся, в воздух взлетели сотни стрел, которые в считаные секунды покрыли, как щетиной все судно, от носа до кормы. Несколько человек в папахах повалились, пронзенные множеством стрел. Остальные, хватая своих падающих товарищей, успели укрыться за ними как за щитами. Они залегли на дно ладьи и тоже что-то громко кричали. Судя по всему, проклятия.

Через несколько секунд ладьи с шумом стукнулись бортами, послышался треск весел, и несколько десятков воинов с топорами и мечами в руках кинулись было рубить папахи, но их остановил властный голос с берега, с бугра, прямо из-за спины Беловского:

– Не бей, тащи их ко мне!

Воины стали кричать тем, кто был в самой гуще:

– Не бей, не бей! Живыми на берег тащи! К вождю их тащи!

Неясная возня на ладье затихла. За спинами воинов уже не было видно черных папах. Видимо, их уже порубили. Но нет, вот множество рук вырвали из кучи наваленных тел окровавленного врага. Он дико вращал глазами и крутил головой. Был еще жив.

Ладью подтащили к берегу и причалили. Остальные тоже воткнулись звериными носами в песок, буквально в пяти шагах от Михаила. Несколько воинов спрыгнули в воду, чтобы затащить их подальше на берег, и сразу увидели притаившегося в кустах Беловского. В него уперлись несколько копий и мечей.

– А это еще что за бобер тут таится? Ты кто?

– Я – Мишка, – почему-то ответил Беловский. – Я русский…

– Русский? А ну встань, посмотрим на тебя! – И он закричал в сторону, видимо, наверх, вождю: – Ратко, смотри, какого голубя нашли!

– Кто таков? Давай и его тащи ко мне!

Михаила ткнули древками копий:

– А ну, пойдем на яр!

Беловский, спотыкаясь босыми ногами о корни, торчащие из берега, поднялся на бугор к вождю. Ратко осмотрел его с ног до головы и сказал воину: «Спутай его пока. Пусть полежит».

Лицо больно царапнули колючки многолетних трав, в которые его уткнули два здоровенных воина, один из которых до треска заломил ему руки за спиной, упершись в поясницу коленом, а другой обмотал запястья кожаными ремнями. В таком положении его и бросили. Хорошо, что это было на возвышенности и ему было немного видно, что происходит на берегу. А там воины, рыдая, выносили убитых гребцов, складывали их на песке, закрывали им глаза, и вкладывали в руки покойников оружие. Убитые гребцы в основном были молодыми парнями и, видимо, приходились многим сыновьями и братьями. Другие выдирали стрелы из трупов и кораблей, ополаскивали их за бортом, ушатами смывали кровь со скамей и стланей, третьи ходили по берегу и собирали сухой плавник для огромного костра на луговине. Через несколько минут рядом с Беловским бросили связанного единственного выжившего врага. Он, уже без папахи, с голым выбритым черепом, хрипло дышал и сильно дрожал. Видно было только его затылок и еле прикрытые клочьями одежды волосатые плечи. Чужак рвал зубами траву, кусал землю и бормотал яростные проклятья на тюркском наречии, которое Михаил понимал. Но он решил не мешать пленнику, ему было гораздо интересней происходящее на берегу.