– - Сарай загорится.

– - Ну так что ж, -- бесстрашно проговорил Кирюшка, -- поглядим, как.

Он жадно глядел, как расходился огонь, а Тараска подвигался к нему и лепетал испуганно:

– - Надо раскидать.

– - Не трожь!
– - крикнул Кирюшка и отдернул его за руку.

Пламя разрасталось. Оно колебалось во все стороны, крутя дымчатыми космами и выбрасывая вверх большие красные искры. Искры взлетали все выше и выше. Вот одну отнесло ветром под соломенную застреху [Застреха -- нижний край крыши, тот, который образует навес] сарая; искра спряталась там и застряла. С минуту от нее не было никакого следа. Но вдруг застреха закурилась, показался огонек, точно свечка; на огонек пахнул ветер, и на месте свечки стало сразу большое круглое пламенное пятно.

– - Загорелся!
– - вытаращив от ужаса глаза, не своим голосом крикнул Тараска.

Кирюшка отбежал в сторону и, подняв голову кверху, увидел, что действительно огонь, появившись над застрехой, разрастался и спешил охватить весь верх сарая. Он разинул рот и не знал, что им теперь делать. Вдруг послышался топот бегущих ног, и в проулке показались большие ребята. Они подбежали к загоревшемуся сараю, взглянули на стоявших безмолвно мальчишек, и один парень крикнул:

– - Што ж это вы, разбойники, наделали!

Этот крик точно разбудил ребятишек. Они брызнули в разные стороны и вмиг исчезли в сгустившейся от огня темноте.

Ребята не погнались за ними, а одни бросились ломать ворота у горевшего сарая, чтобы вытащить из него что можно, а другие полезли отстаивать соседей.

Тараска выбежал за черту деревни, оглянулся и увидал, что Кирюшки с ним не было. Кругом становилось видно: сарай пылал вовсю и заливал вокруг красным дрожашим светом. По деревне поднимался шум. Кричали и выли мужики и бабы, почему-то ревели коровы, шла какая-то стукотня. У Тараски замер дух; он отвернулся от сарая и опять побежал.

Перед ним уже мерещился лесок, где они с Кочневым спасались от дождя. Огонь от пожара освещал и лесок, и видны были все прогалки [Прогулки -- пустые пространства среди леса, кустарника: поляны, лужайки и т. п.]. Тараска бросился в один из прогалков и забежал за елки. Он скрылся от света; его теперь не разглядеть, но он весь дрожал от страха; сердечко у него колотилось и спирало дыхание. Мальчику было так тяжело и тоскливо. И чем дальше, тоска разрасталась -- в голове стояла одна мысль:

"И зачем мы это только затеяли?"

Невольно ему представились последствия. Он сознавал, что до них доберутся и расправятся. Хорошо, как не сейчас! А если сейчас? Сарай горит уж, можно бросить в огонь. У Тараски пробежали по спине мурашки, и ноги отказались служить.

Он был в лесу, куда он боялся ночью ходить, но сейчас этот страх пропал. Ему казалось лучше забиться в самую глубь елок, чем быть брошенным в огонь. Лес Тараска знал хорошо, и, хотя в середине его было темно, он все-таки знал, куда он идет. Вот островок… Тараска пригнулся и полез в самую середину чащаря, присел на игольник и стал прислушиваться.

У пожара шумели еще больше; видимо, сбежалась вся деревня, но огня уже отсюда не было видно. Это немного успокоило Тараску. "Не найдут!" -- подумал мальчик. Но сейчас же он опять с грустью подумал: "А все-таки этого не спустят -- приметили, чай, кто, а то Кирюшка сознается".

И опять его сердечко заныло, к глазам подступили слезы, и у него снова вырвались покаянные слова:

– - Зачем это мы только сделали?

Тараска стал обдумывать, как ему отбояриться от угрожающей расправы, но ему ничего не приходило в голову. Оттого, что он боялся, в голове у него путалось, и это более угнетало его. Он не выдержал, склонился головой к земле, как подбитый колос, весь съежился и заплакал.

Он плакал тихо, беззвучно, но слезы обильно катились из его глаз. Чем больше плакал он, тем больше съеживался. Наконец он совсем приник к сухому игольнику и заснул…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Он проснулся быстро, точно его взбрызнули холодной водой, сразу вскочил на ноги и почувствовал, как он весь трясется от озноба. Холод пронизывал его до костей, и зубы у него стучали. Сразу он не мог вспомнить, почему он здесь; но понемногу вспомнил и опять почувствовал такую тоску, что ему захотелось реветь.

Озноб давал себя знать, и Тараска, не раздумывая больше, полез вон из чащаря. Он решил, что что бы ни было, а нужно идти домой. Когда он вышел на опушку леса, то везде стояла глубокая тишина. Пожар, должно быть, давно кончился, и только запах горелого сена напомнил, что пожар был. Спал спокойно лесок, спала деревня и вся окрестность, и только наверху, на небе, кипела далекая жизнь. Звезды разгорелись, как уголья, и рдели, стараясь перещеголять одна другую в блеске. Фигур из звезд было бесчисленное множество, и были такие, каких Тараска не видал никогда. Ему стало жутко, как будто бы он один вошел в разубранную церковь, и что-то небывалое проснулось в его груди. Он, стараясь тише ступать по луговине, выбрался на дорогу и чуть не бегом побежал в деревню.