Спросила, не справила ли она себе чего-нибудь к празднику. Поглядела на меня Настасья, вздохнула и говорит:

– - Рубашку с длинными рукавами справила.

– - Вот те раз!
– - говорю.
– - К святой-то? Это на пост к причастью да если кто помирать думает такие рубашки-то справляют.

– - Бог знает!
– - говорит Настасья.
– - Может, и помрешь.

– - Ну, что зря болтать-то, в такие-то года!

– - А что ж, и в такие года помирают за милую душу…

– - Ну, -- говорю, -- мы с тобой еще поживем. Вот святая придет, погуляем; а там весна наступит. Пора-то какая: живи да радуйся! Как подумаешь, так сердце замирает.

– - А мне, -- говорит Настасья, -- и это время встречать словно не хочется. Ничто не мило.

– - Да что ты, -- говорю, -- Настенька? И что с тобой подеялось? Тебя и слушать чудно, говоришь незнамо что.

– - Я знаю, что я говорю. Погоди, скоро, может быть, узнаешь. Кому другому не скажу, а тебе скажу. Жалеешь ты меня?

– - Вот как жалею, -- говорю, -- все сердце у меня выболело, на тебя глядя. Только не знаю, что у тебя на душе лежит; скажи сейчас, -- может, тебе полегче будет.

– - Нет, сейчас не скажу… нельзя, погоди маленько.

– - Ну, погожу… Только ты уж не очень кручинься-то. Проводи, как бывало, пасху-то, а то ты, пожалуй, и на праздниках такая будешь.

– - Как придется… -- говорит.

В первый день на святой, после отдыха, пришла я к Настасье и потащила ее на улицу. Нарядилась девка и шла. Гляжу я на нее, -- наряд ее, а облик словно не ее: худая, белая, глаза в синих кругах, губы как-то побелели. Бывало, она по красоте первой девкой была, а теперь никакой и красоты в ней нет. Опять я задумалась, что и с ней приключилось, и смерть мне хотелось узнать, что у ней на душе таится… Так бы я и заглянула к ней в нутро и прочитала все, что там деется.

Всю пасху Настасья на улицу ходила, а веселья прежнего от нее никто не видал; как ни приставали к ней девки, не поддавалась она: так, бывало, все и держится в стороне да поодаль.

Ко мне она больше всех девок жалась, на улицу и с улицы все со мной ходила, когда зайдет ко мне посидеть или к себе затащит.

В отставное воскресенье моя мать ушла к тетке в другую деревню семян попросить; отец со старостой пошел в волость насчет разбора магазеи хлопотать; братишки и сестренки мои на улице бегали, осталась я одна в избе. Сижу я так и думаю: "Дома ль сидеть или на улицу идти?" -- как, глядь, идет ко мне Настасья.

– - Никак ты одна?
– - говорит.

– - Одна, говорю.

– - Прими меня к себе домовничать.

– - Просим милости, -- говорю.

Разделась она, села на лавку, стала говорить о том, о сем. Долго она у меня просидела, вдруг, гляжу, идет мать ее.

– - Настюшка, иди домой!

– - Зачем?
– - говорит Настасья.

– - Нужно, иди скорей!

– - Скажешь -- так пойду…

Помялась-помялась ее мать и говорит:

– - Сваты приехали…

– - Откуда?

– - Из Черепкова Мешковы. Дом хороший и жених славный; поди-ка, погляди…

– - Не пойду, -- говорит Настасья.

Мать индо осердилась.

– - Будет, -- говорит, -- дурить-то! Ты погляди-ка, за кого сватают-то! стоишь ли ты еще этого места!..

– - Стою ль, не стою ль, а не пойду. Так и скажите им: мол, не хочет идти.

– - Ну, ладно, смотри!
– - говорит тетка Марина.
– - Вот я отцу твои слова скажу!

– - Говори кому хошь.

Ушла тетка Марина. Гляжу я на Настасью, думаю: "Что скажет?" А она сложила руки на груди, уперлась глазами в пол и ни слова. Посидели мы молчком маленько, глядим -- дядя Василий сам идет, и сердитый такой. Только вошел он, как закричит на Настасью:

– - Ты что ж это, такая-проэтакая, к сватам нейдешь? Аль век в девках сидеть думаешь?

Настасья, как вошел отец, бледная такая сделалась, а в ответ отцу не сробела.

– - Може, век и просижу, вам-то что?
– - говорила она.

Ощетинился дядя Василий еще пуще:

– - Что ж, ты все думаешь нашу шею глодать? Нет, будет! Мы и до этих пор измучились, справлявши и наряжавши тебя…

– - А теперь не заставлю, ничего не спрошу. Чай, я не маленькая, сама себя могу оправить.

– - Да ты замуж-то иди!

– - А замуж не пойду.

– - Я тебе все косы выдеру?..

– - Хоть голову отрежь, я все не пойду…

Плюнул дядя Василий и ушел из избы.

Вскоре, глядим, и сваты из деревни поехали. Как приехали-то, мы не видали, а тут видим, лошадь хорошая, сбруя новая с бляхами; на тележке сидят трое: старик -- отец, должно, -- в суконной поддевке, старуха-мать и жених. Жених тоже нарядный: в чуйке, в малиновой рубашке шерстяной.

– - Дура ты!
– - говорю я Настасье.
– - Что не идешь? Это что, какой парень!..