Мы говорили с Кузнецовым вполголоса, чтоб не мешать соседям. Сначала я рассказал о себе. Потом он поведал свою историю:

– Отец нас бросил, меня и мать. Нелады у них были. Она постоянно болела, худая, слабая: кажется, подует ветер посильнее - упадет. Блокаду в Ленинграде перенесла еще девчонкой, с тех пор и чахла. Знаешь, какой там голод был!… А отец гулял. Пил. Его измена вовсе мать подкосила. Когда он ушел, я совсем еще малый был. Помню, ездили мы вдвоем за город гулять. Мама там щавель и грибы собирала. Это я потом понял, почему мы так часто гуляли в лесу - истощенному организму витамины нужны были, а где их взять, как не в лесу! Однажды приехали на крошечную станцию. Сейчас все вижу: электричка стоит и дрожит, как трансформаторная будка под напряжением. Платформа пустая, мало кто там выходил. Спустились мы по лесенке и пошли по траве к лесу. Мать за руку меня держала. Как теперь ни стараюсь представить ее - не получается. Всегда вижу мертвой. Будто по лугу тогда она шла со мной уже не живая. С закрытыми глазами. И рука холодная… - Степан помолчал, а у меня от его слов озноб прошел по спине.
– Когда мы подошли к роще и начали щавель собирать, мама вдруг повалилась на землю. Я - к ней. Думал, устала. А у нее глаза уже не смотрят, закрыты. Щупает она меня руками, будто одежонку на мне проверяет. Потом затихла. Лежит, как спит. Я постоял, потом звать ее принялся. Она не отвечала. Представляешь, ни души вокруг, мать лежит на земле. Стал я плакать. Долго плакал. Потом понял - мертвая она. Заплакал еще сильнее. Ну плакал, плакал, да, видно, заснул от усталости. Так и нашли нас чужие люди. Мать схоронили, а меня в детдом отправили. Казенные харчи мне в пользу не шли, видно, закваска у меня плохая: рос медленно, ноги и руки как стебельки, силенок никаких. Когда мой год призывался, посмотрели на меня врачи в военкомате, зашептались. Отсрочку на два года дали. Мне в армию вот как хотелось, а они - отсрочку! После отказа решил я спортом заниматься, чтобы сил набрать и в весе прибавить. В заводской клуб в секцию штанги пошел. Там меня на смех подняли. С борьбой тоже не повезло. Порекомендовали акробатику. «Верхние» нужны были, такие, как я, - полегче. Хорошо у меня акробатика шла. На вечерах самодеятельности выступал с группой… Я на заводе работал. После детдома ремесленное закончил. Слесарем стал. Больше сотни получал. В заводском общежитии жил. Комната на четверых. Хорошая. Но компания не дружная попалась. Один в женихи метил, на свиданиях пропадал. Другой, Борькой звать, деньгу зашибал. Кончит смену на заводе, бежит в ремонтную мастерскую, велосипеды, примусы, всякую муру там чинит. Ну а третий, Колька, с блатными, вроде Дыхнилкина, путался. Вот так и жил я сам по себе. Уехал в армию, и письмо написать некому.

– Ну а девчонка?
– спросил я.

Степан не ответил.

– Чего молчишь?

– Ты же видишь, какой я.

– Какой?

– Красавец!
– иронически пояснил Степан.

– А что, парень как парень, не хуже других.

– Знаешь что, давай наперед договоримся: не врать друг другу. Все начистоту!

– Да не вру я, чудак!

– Если не врешь, то утешить хочешь, а на что мне твое утешение. Небось твоего знакомого утешать не надо. Как его?

– Соболевский.

– Он без утешений обходится. Девчонки за ним небось табунами ходили.

– Хватало.

– Ну вот. Ты не подумай, что я от зависти так говорю. Просто не нравится мне он. Отец мой, наверное, тоже красавчиком был, а на поверку - подлец оказался.

– Ну это ты напрасно. Вадька отличный парень.

– Ладно, поживем - увидим… Такая, брат, невеселая у меня жизнь получилась… Накопил я деньжонок. Поехал в Ленинград. Хотел могилу матери найти - куда там! Даже представить не могу, на какой станции мы с ней были. Помню ровные луга, лес вдали, а где это - на севере, на юге? Вот и остались у меня от родителей фамилия - Кузнецов да имя - Степан.

Наверное, не каждому и не часто рассказывал Степан свою историю. Мне вот рассказал. Читал я где-то: появляется иногда у людей взаимная тяга, влечение, какое-то предчувствие родства душ еще до того, как они словом обмолвятся. Теперь могу подтвердить - правильно это. Степан мне приглянулся с первого взгляда. Еще на призывном пункте, когда нас строили и распускали, много раз мы искали друг друга глазами и старались встать в строй рядом.

Мелькают за окном рощи и маленькие станции. Куда нас везут - не знаем. А очень хочется узнать военную тайну.

– Скажите, куда нас везут?
– спросил я сержанта.

– Приедем - узнаете.

– А почему нельзя сейчас знать?

– Секреты хранить вы еще не научены.

– А если я отстану от поезда?

– Не советую…

– Ну а если…

– Номер нашего эшелона 33-42. В случае чего обратитесь к военному коменданту, он отправит по назначению.

Так я и не узнал военной тайны. Слухи ходили разные: одни говорили - едем на Дальний Восток, другие - на Кавказ, третьи - в Среднюю Азию.

Однако по мере продвижения эшелона военная тайна стала проясняться. Отвернула и ушла влево дорога на Новосибирск, а с ней отпала версия о Дальнем Востоке. Эшелон устремился на юг, в Среднюю Азию.

Через сутки поезд ворвался в лето. Узбекистан встретил солнцем, жарой и фруктами. На станциях черноглазые узбечки торговали дынями, арбузами, виноградом и еще какими-то невиданными плодами.

Мы с Кузнецовым принесли в вагон огромную дыню. Она похожа на голову крокодила: зеленая, продолговатая, покрыта сеткой серых квадратиков.

Соседи засмеялись:

– Ну и выбрали!

– Чем плоха?

– Желтую надо брать.

– Нам старый узбек посоветовал.

– Ему лишь бы продать.

– Надо верить людям.

– Верить - верь, а послушаешь - проверь!

– Да это вовсе и не дыня, ребята. Хотели, наверное, покрышку для автомобильного колеса вырастить.

– Сейчас увидим, - не сдавался Степан.

Дыня под ножом развалилась на два продолговатых корытца. Внутри открылось белое мясо в ладонь толщиной, вдоль корки его оттеняла светло-зеленая каемочка.

Степан нарезал длинные, как сабли, ломти. Все купе ело и крякало:

– Вот это да!

– Мед!

– Пальцы слипаются.

Съели одну половину, а уже дышать нечем. Сидим, блаженно улыбаемся. Мимо проходил сержант; я с ехидцей сказал, показывая на дыню:

– А военная тайна ничего - служить можно!

Сержант как-то загадочно улыбнулся и ушел.

«Важничает, - подумал я, - начальство из себя строит! Ему, видите ли, известно все. А нам ничего. Теперь и мы все знаем».