Шрифт:
– Ну, теперь уж точно все.
И хруст опавших веток стал удаляться. На душе должно было полегчать, но Джина, машинально глянув на часы – у Люциана часы были в каждой комнате, старик, видно, следил за бегом времени, – и, напротив, встревожилась еще больше.
Потому что, судя по времени, Марик должен был уже возвращаться. Если что-то там его не задержало. Но если он наткнется на этих двух… Местный кадр может узнать его: говорят, их работа требует хорошей памяти, в том числе и зрительной. А они видели друг друга – тогда, здесь. И тогда…
Не одеваясь, даже не подумав о том, чтобы съесть что-нибудь, она сидела, почему-то не отрывая взгляда от часов – словно от них тут что-то зависело. На самом деле она не представляла, где и когда могла бы произойти неожиданная и совсем не нужная встреча Марика с его преследователями; но почему-то решила, что если ничего не произойдет, то Марик должен оказаться здесь, самое большое, через полчаса. Ну а если его не будет…
Но она и не пыталась и вовсе не хотела сейчас думать о том, что будет, если он не вернется. Как будто на этом жизнь окончилась бы. Хотя это было вовсе не так, конечно. Наверное, она боялась накликать беду, думая о ней. И, следя за стрелками, старалась вообще ни о чем не думать. Просто ждала.
И все же, когда после безуспешной попытки отворить ставню Минич тихонько постучал в нее, она вздрогнула и рывком вскочила с табуретки, как если бы это оказалось для нее совершенно неожиданным. Отворила раму и нажала на защелку, освобождая ставню.
– Не умерла со страху?
Он спросил это совершенно серьезно.
– Умерла. Здесь были…
– Прими, пожалуйста… – Он поставил набитый сидор на подоконник. – Харчей нам должно хватить на неделю. Видел я гостей. Вовремя успел залечь, не то…
– Этого я и боялась.
– Ничего. Все в порядке.
Он влез, затворил ставни.
– Завтракала?
– Что ты! Я так испугалась…
Минич принялся выгружать консервные банки, пакеты с супами, кульки с крупами.
– Варить-жарить придется по ночам, когда дым не виден. Газа в баллоне осталось всего ничего – это для завтраков, чая-кофе. Хорошо хоть кофе у него запасен чуть ли не до конца года. Давай позавтракаем – и в койку. Или ты, может быть, выспалась?
Джина покачала головой:
– Мне еще не хватило. Но ты, наверное, устал?
Минич понял, что она имела в виду.
– Нет. Я все еще молодой и могучий. И люблю сладкое. Тебя, например.
– Знаешь, – сказала она, – а мне есть даже не очень хочется. Ты правда так проголодался?
– Я? Ничего подобного. Разве я говорил что-то подобное? Ну-ка – кто первый залезет под одеяло?
Что же: то был не худший способ заглушить волнение.
Но на этот раз почему-то не получилось того, что стало уже привычным, не теряя в то же время своей – каждый раз – новизны.
Не у него не получилось; у нее. Когда он начал разыгрывать обычную прелюдию, Джина ощутила вдруг – а вернее сказать, как раз не ощутила ничего из того букета чувств и предвкушений, какое до сих пор неизбежно возникало перед близостью. Усталость – не физическая, но нервная – и равнодушие; вот что по-прежнему лежало в груди – как будто и не живой человек и уж подавно – не желанный с первого дня знакомства лежал рядом, а… да просто никто.
Она мягко, но решительно отвела его руки. Повернулась спиной. Он, не поняв, начал было снова; она проговорила каким-то посторонним голосом:
– Прости. Не надо. Не хочу.
– Зина, что?..
– Не знаю. Устала, наверное. В другой раз.
Он лишь пожал плечами под одеялом. Женщины!
3
После столь важного разговора с американским коллегой российский президент снова собрал узкий круг, на сей раз, правда, несколько расширенный, чтобы довести новую задачу до руководителей.
Они выслушали президента без радости, но и без сожалений: в конце концов, никаких сверхъестественных усилий новый возможный поворот событий не требовал. Были уточняющие вопросы, однако возражений ни у кого не нашлось.
Во всяком случае – вслух никто их не высказал.
Когда президент после заключительного напутствия удалился, а совещание закончилось, его военные участники, с достойной неторопливостью продвигаясь к выходу в порядке, предусмотренном субординацией, обменялись лишь краткими репликами, в которых звучало одобрение принятых мер – что стало обычаем еще за много лет до того: только так и можно было удержаться наверху. И разъехались, ни о чем более не разговаривая и не уславливаясь.
Однако как-то так получилось, что уже через час все они – и только они – вновь собрались вместе, но не в каком-либо из их офисов, а, как ни странно, в одном из помещений спортивного клуба Министерства обороны, а именно – в тренажерном зале, который полагалось время от времени посещать всем аппаратным и штабным работникам для поддержания нужной формы. Излишне говорить о том, что, кроме них, никого в зале не оказалось, и любой, пожелавший в этот час воспользоваться им, был бы остановлен уже на самых дальних подступах и обращен в позорное бегство.